Венецианский роман - Карло Фруттеро

Полная концентрация на нем, она в полном одиночестве и целиком отдается воспоминанию о нем. Дорога, конечно, невероятно трудная, но прекрасная. Это можно осуществить, может быть, в Сардинии или в Канаде. Всякие ягоды, корешки, мед и, в конце концов, даже акриды. А одежда? Грубые шкуры, рваная туника или вообще ничего, только волосы, длинные, чудесные волосы, которые она никогда больше не моет, которыми она никогда больше не вытирает ничьи ноги…

Моя рука отрывается от его плеча, машинально поднимается поправить волосы, чудесные, да, но в последний раз они пострижены слишком коротко этим упрямцем Микеле; теперь придется дать им отрасти. Вопрос, за которым скрывается другой вопрос, робкий, но настойчивый, трепещет, покидает свой кокон и, наконец, находит способ вырваться на свободу:

– Но как ей пришло в голову, этой дуре Козиме, спросить тебя о таких вещах?

– О каких вещах?

– Ну, например, было ли что-нибудь между тобой и Марией Магдалиной, когда она еще была грешницей?

* * *

Они не сели на катер и не взяли такси до пристани Ца́ттере. Она сказала, что предпочитает дойти туда пешком, если мистер Сильвера не слишком устал. Она, конечно, тоже устала, но из всех их совместных занятий ходьба ей казалась самым важным; именно ходьбу она помнит лучше всего. И ей хотелось бы, чтобы в будущем он тоже вспоминал ее именно так: как женщину, которая сопровождала его во время одного, пусть очень короткого, отрезка его пути.

Он сказал, что, конечно, он хочет того же.

– А где мы? – спросила она, когда они вышли из «Гориции».

– Примерно где-то позади театра «Фениче».

Город, который испарился в их эмоциональном мире, превратившись в нелепое нагромождение зданий, снова сконденсировался и обрел форму туристической карты: на ней выделены достопримечательности, рекомендованы обязательные маршруты (с указанием, где можно их сократить), отмечены остановки вапоретто, представлена точная топонимия улиц и каналов. Как раз где-то здесь они и встретились: не в волшебном замке сказочных фей, а на ничем не примечательной площади Сан-Бартоломео. Именно здесь одна беззаботная дама и один туристический гид поднялись со своих стульев в кафе и отправились на вполне невинный тур – в соответствии со складной туристической картой Венеции.

– Тогда мы должны перейти мост Академии, так?

– Да, пожалуй.

Будничность ее вопроса принесла свои плоды. Это вроде того, как вонзаешь ногти в ладонь или прикусываешь губу, чтобы не впасть в истерику. Это трудная работа – прощание навсегда, говорила им Венеция прагматичная, и надо довести эту работу до конца, не удлиняя дороги.

Улица Каффетьер выходит на площадь Сант-Анджело, но они не остановились перед входом в клуатр, теперь закрытым, а прошли мимо, не глядя друг на друга. И они не остановились ни на улице Фрати, ни у портала собора Санто-Стефано. Они знали, что вещи, уложенные на дно чемоданов, не стоит вытаскивать, не то придется все перевернуть.

Они шагали молча, стараясь не замечать ничего, кроме обычных повседневных картинок, характерных для этих мест. Мальчишки, сидящие на цоколе памятника писателю Томмазео. Белый фасад палаццо Лоредан. Площадь Сан-Видаль. Мост. Люди, спускающиеся с моста. Другие люди, которые остановились на мосту, чтобы посмотреть сверху на Большой канал. Блуждающие световые пятна слева. Плавающие световые пятна справа. Купола. И потом по улицам Рио-Тера́-Карита́ и Ларга-Нани до набережной Мараведже. Какой-то пьяный поет, сидя на парапете. Сонно покачиваются похожие на букеты группки небольших остроносых лодок.

На перекрестках они поднимали глаза и читали названия улиц (может быть, запомнят их, а может быть, нет), которые следовали одно за другим, как списки имен в Библии.

От набережной Мараведже к набережной Нани, оттуда – к Понте-Лунго, а оттуда, наконец, к Ца́ттере. А там впереди, анфиладой огней в темноте, виднелся длинный и узкий остров Джудекка.

Канал появился неожиданно для них: широкая вытянутая темная полоса воды. Ему было явно неуютно между границами земли, ведь он уже выходил в открытое море, равнодушное к минутному пересечению катеров, готовое принять большие винты и глубокие, обросшие раковинами кили настоящих кораблей.

– Где стоит твое судно? – спрашивает она.

– Отсюда не видно. Вон там, за складами.

– Как оно называется?

– «Мари-Жанна».

– Какое оно, большое, маленькое? Белое, как то, которое шло на Корфу?

– Это грузовое судно. Среднего размера. Черное с двумя желтыми полосами.

– И когда оно отходит?

– Мне сказали, в одиннадцать часов.

Постепенно они погружались в глубину квартала Ца́ттере. Оставалось запомнить: справа улица Тревизан. Потом здание бывшего морского вокзала с несколькими освещенными окнами. Потом улица Картеллотти. Потом улица Ма́сена. Черные, пустые щели, где нет ничего неожиданного и нечего ждать чуда. Вдоль берега – чахлые деревца, скамейки; бежит трусцой шелудивый пес, повернув голову к каналу и нюхая воздух.

Оставалась еще улица Мертвых.

Вдали и вблизи слышались пароходные сирены. Стал отчетливо виден земляной вал, возвышающийся над каналом Сан-Себастиано: у него заканчивается набережная Ца́ттере с ее деревцами и скамейками. Два буксира, большой и маленький, шли рядом по каналу, как две упрямые чванные утки.

Оставалась последняя улица – улица Ветра.

– Посмотрим, правда ли это – такое название, – говорит она.

Она берет его за руку, и они делают несколько шагов по улице Ветра. Потом останавливаются, стоят рядом, ждут. И, действительно, повеял влажный ленивый ветерок.

Оставался последний поцелуй, на ветру.

Потом под официальным объявлением (его формулировки все же менее суровы, чем на объявлении в гетто), строго запрещавшим вход в порт посторонним лицам, они простились, и мистер Сильвера медленно поднялся по лестничке, ведущей на вал.

Наверху, чуть дальше, виднелась отделенная барьером будка, где горел свет. Рядом дерево, а около него человек в шерстяной шапочке; он курит, а увидев мистера Сильверу, идет ему навстречу.

Мистер Сильвера остановился, сунул руки в карманы плаща, повернулся и посмотрел вниз, где стояла я – и где я осталась.

Я махнула ему рукой – прощальный жест, как в аэропорту, и на этот раз он ответил – тоже жестом, но я не видела, была ли на его лице тонкая, как травинка, улыбка, и не слышала, пробормотал ли он свое «Аа…». Еще мгновение, look, look, и он ушел за барьер. Мистера Сильверы не стало.

XIII. ב.נ Постскриптум[58]

1

– Неужто я прямо так слабоволен и малодушен? – спрашивает себя Оресте Нава. Он курит свою вечернюю сигару, сидя в холле отеля, и размышляет. Ведь именно это обвинение бросил ему в лицо бывший коллега, с