Венецианский роман - Карло Фруттеро

– Конечно, я тебя понимаю, ты не хочешь никаких историй, не любишь быть ответственным за что-то, и правильно делаешь, что избегаешь всяческого риска.

Были и другие неприятные намеки. Как будто это предосудительно – быть неженатым, с удовольствием жить в отелях, где он работал, всегда отказываться от предложений организовать бизнес (что много лет назад Ландуччи уже предлагал ему).

В розовом шаре на стене над его креслом перегорела лампочка; но сейчас ведь он не на службе. И на нем не униформа, а его гражданская одежда (будничный серый костюм). Так что он не станет вызывать электрика, даже если тот еще не ушел. Этим он займется завтра утром, когда спустится – уже в униформе – из своей уютной комнаты на верхнем этаже. Вот это и есть настоящая свобода, полная независимость, думает он, держа сигару вертикально, чтобы длинный конус пепла не упал на пол. Это совсем не то, что «дело» Ландуччи.

Ладно, давай объясню. Взвалить на себя эту грязную «Великую тропическую пиццерию» на Лидо, расширить ее, превратить в роскошное современное заведение типа фастфуд, а потом соединить его со старым пабом. Вот что такое большое «дело». Это будет их дело – Ландуччи и Навы, их компания, которая будет управлять этой «фабрикой жратвы» в Лунгомаре Маркони; это они будут гнуть спину, чтобы обслуживать без остановки народ, приезжающий на ярмарки, и ютиться где-то в комнатке под крышей. Ландуччи хотя бы будет окружен своей работящей дружной семьей, а он? Вечно занятый, усталый, худой, с глазами, красными от бессонницы и просматривания векселей… Разве он виноват, что совершенно не желает такой жизни? Где же тут малодушие и слабоволие?

Редкие гости отеля рассеяны по большому холлу, молча перелистывают журналы, поджидают кого-то, что-то пьют. Под широкой аркой бара видны, на три четверти, бармен Пьеро, убирающий рюмки, и пьяный клиент – американец, застывший на своем табурете уже больше часа тому назад. Это человек небольшого роста, с русыми усами; он долго молчит, потом одним махом выпивает свою рюмку, а после этого каждый раз спрашивает у Пьеро, где и как можно купить дом в Венеции. Каждый раз слышится слово agency (агентство), которое еле-еле проборматывается пьяным американцем, а Пьеро произносит это слово прекрасно, с настоящим американским акцентом.

Сколько за всю свою жизнь он, Оресте Нава, видел замечательных барменов, таких как Пьеро, прирожденных официантов, потрясающих шеф-поваров, метрдотелей высшего класса, которые кончили, как бедный Ландуччи. Все эти парни крепко стояли на ногах, как и Ландуччи в свое время, но где бы они ни работали – в Монте-Карло, Лондоне, Нассау, Франкфурте, Кранс-Монтане, – они мечтали только об одном: накопить достаточно денег и вернуться в Италию, а там открыть либо кафе-мороженое в Фодже, либо заправочную станцию в Тронцано. Загнать себя в нору, навечно заживо похоронить. И они еще смеют, сидя в этой своей дыре, считать тебя трусливым кротом! Тихий старый крот терпит эти презрительные замечания, а ведь надо бы ответить в таком же тоне или найти слова, вежливо объясняющие, что храбрость… риск… жизнь…

В его голове роятся смутные аргументы, которые так же невозможно ухватить, как дым от его сигары, и он не сразу узнает женщину, которая входит в гостиницу.

Но дым рассеивается: это контесса из 346-го номера. Одна.

Ни она, ни ее друг сегодня в отель не приходили, – сказал ему только что его сменщик. Ближе к вечеру какой-то человек забрал его чемодан; значит, он выехал насовсем. Да и достаточно посмотреть на контессу – все сразу ясно: она в ужасном состоянии, хотя старается держаться; на самом деле она на волоске от нервного срыва.

Она подходит, вся одеревеневшая, к стойке и берет ключ; потом останавливается посреди холла – спина гордо выпрямлена, но руки бессильно опущены. Замечает, что бар еще открыт, но не решается пойти туда. Смотрит на часы, зажигает сигарету, а потом все-таки направляется к бару. Однако, увидев бормочущего пьяного американца, она не доходит даже до арки, резко разворачивается и возвращается назад. Ее взгляд встречает взгляд Оресте Навы, готового ко всему; он был бы счастлив прийти ей на помощь, даже после работы. Он приподымается, не думая больше о конусе пепла, который в этот момент опадает и рассыпается по подлокотнику кресла.

Но она его не узнает. Она смотрит поверх него и обегает салон отсутствующим взглядом, потом подходит к двери лифта. Через минуту уже поднимается к номеру 346, а Оресте Нава сдувает серую пыль пепла с кресла. Его мучит вопрос: что случилось? Ссора или окончательный разрыв? Может быть, вот-вот должен приехать муж? Или, наоборот, она в таком состоянии, потому что решила все сказать мужу и расстаться с ним? Или между ними стоит жена, которую он не хочет оставить? А может быть, они поняли, что больше не любят друг друга или что должны отказаться друг от друга, так как у их любви нет будущего…

Все это – драматичные ситуации. Бури, страдания, приступы ревности, сожаления, угрызения совести… Продолжая курить свою сигару, полузакрыв глаза, Оресте Нава улавливает между далекими пропастями эхо тайных страданий, угрызений совести, ледяных или благоухающих ожиданий на углу бастиона и интуитивно чувствует, что все-таки это имело смысл, это были настоящие переживания, важные события, ненапрасные риски. Что это была настоящая жизнь.

В баре американец снова еле выдавливает из себя слово agency, а Оресте Нава опускается в свое кресло, очень довольный тем, что у него нет забот на тему отеля «Эден-Рок» в Сарцане или мотеля на окраине Кампобассо.

2

А потом, когда откроешь и отрегулируешь оба крана, откуда брызжут, как кажется, потоки слез, когда высыпешь в ванну гору душистого порошка, который превращает слезы во вздыхающую белую пену, когда полежишь как следует (скорее как gisante – в виде надгробной фигуры, нежели как baigneuse, то есть как купальщица) в этой одурманивающей теплоте, где жизнь как бы медленно вытекает из вен, ты можешь, хотя ты все еще как в тумане, выйти из воды (скорее как Noyée de la Seine – «Утопленница из Сены», нежели как выходящая из морской пены Венера Тициана) и медленно закутаться в махровый саван; потом ты можешь бог знает сколько времени неподвижно просидеть на мраморном бортике ванны и, наконец, очнешься и соберешься приступить к последнему делу.

Теперь ты должна одеться – помни, что сейчас ночь и сыро, – натянуть теплую юбку и свитер; потом ты возвращаешься в ванную и, посмотрев на себя в зеркало, видишь посмертную