Современный детектив. Большая антология. Книга 12 - Андреас Грубер

Внезапно от боли кричит Уилл, а не я. Чувствую, что на меня уже ничего не давит. Не понимаю, что происходит.

Но, сделав вдох, понимаю: ничего не давит, потому что Уилл свалился с меня. Он ворочается в нескольких дюймах, стараясь подняться на ноги и сжимая руками голову, которая теперь тоже вся в крови, как и моя. На ней откуда-то появилась рваная рана.

Шею ломит от боли, но я вытягиваю ее, чтобы проследить за взглядом Уилла — теперь он затуманен страхом, — и вижу в дверях кухни Имоджен. Она твердо сжимает занесенную над головой кочергу для камина. Имоджен то появляется, то исчезает, и в конце концов я начинаю сомневаться, настоящая она или из-за ударов по голове у меня начались галлюцинации. Ее лицо непроницаемо. Никаких эмоций — ни гнева, ни страха. Она приближается. Мысленно готовлюсь к острой боли от удара кочергой. Закрываю глаза и стискиваю зубы, зная, что конец близок. Имоджен убьет меня. Убьет нас обоих. Она всегда мечтала, чтобы нас тут не было.

Стискиваю зубы сильнее. Но боли так и нет.

Вместо этого я слышу стон Уилла. Он спотыкается и валится на пол, матеря Имоджен. Я смотрю на нее. Наши глаза встречаются.

И тут я понимаю: Имоджен пришла не убить меня, а спасти.

Я вижу решимость в ее глазах. Она заносит кочергу в третий раз.

Но я не могу позволить ей убить ради меня и потом терзаться, что от ее руки погибли уже двое.

С трудом встаю на дрожащие ноги. Каждая клеточка тела болит. Кровь заливает глаза. Я еле вижу. Бросаюсь вперед, к деревянной стойке с ножами, оказавшись между Уиллом и Имоджен. Хватаю поварской нож, совершенно не чувствуя тяжесть рукоятки в ладони. Лицо и глаза Уилла расплываются. Он встает, а я в ту же секунду поворачиваюсь к нему.

Вижу движения его рта. Его губы шевелятся, но в ушах невыносимо звенит. Кажется, этот звон никогда не кончится.

Но он прекращается, и я слышу отвратительный смех.

— Ты в жизни не осмелишься на это, тупая сучка…

Он бросается на меня, пытаясь вырвать нож. У него почти получается, и на секунду кажется, что, учитывая мою слабость, нож точно достанется ему. И тогда он убьет нас обеих.

Я вырываю нож. Уилл повторяет попытку.

На этот раз я вообще не думаю — просто действую.

Всаживаю нож ему в грудь. Вижу, как лезвие входит в тело, и совершенно ничего не чувствую. Имоджен стоит рядом и смотрит.

Из Уилла бьет кровавый фонтан. Двухсотфунтовое тело с глухим стуком валится на пол.

Сначала я колеблюсь, глядя на лужу крови рядом с Уиллом. Его глаза открыты. Он жив, хотя жизнь быстро уходит из него. Смотрит умоляюще, будто думает, что я как-то помогу ему спастись.

Он с трудом поднимает руку и тянется ко мне. Но не дотягивается. Он больше никогда не прикоснется ко мне.

Я спасаю жизни, а не забираю. Но из каждого правила есть исключения.

— Ты не заслуживаешь жить. — Мой голос не дрожит, не колеблется. Он бесстрастен, как сама смерть.

Уилл моргает раз, другой, а потом его веки замирают. Грудь перестает вздыматься. Он больше не дышит.

Встаю на четвереньки и щупаю его пульс. И только убедившись, что Уилл мертв, поднимаюсь и подхожу к Имоджен. Мы обнимаемся и вместе рыдаем.

Год спустя…

Я стою на пляже и всматриваюсь в океан. После прилива на скалистом берегу появились лужи, по которым, поднимая брызги, носится босоногий Тейт. День прохладный — градусов пятьдесят[413], — но для января все равно необычайно тепло. Мы привыкли к холодным снежным зимам, но здесь всё по-другому. И я рада этому, как рада и многим другим переменам в наших жизнях.

Отто с Имоджен ушли вперед, чтобы взобраться на выступающие из океана скалы. С ними собаки на поводках. Они, как обычно, с энтузиазмом предвкушают восхождение. Я осталась с Тейтом и наблюдаю за его играми. Сажусь на корточки и перебираю камушки.

Прошел уже год с тех пор, как мы бросили в шляпу бумажки с названиями мест, куда хотели бы переехать. Такие решения не принимают необдуманно, но у нас нет ни родных, ни друзей, с которыми можно было бы обсудить это. Мы не знали никого за пределами нашей раковины. Имоджен была единственной, кто решился сунуть руку в шляпу и вытащить бумажку. И не успели мы опомниться, как оказались в Калифорнии.

У меня нет привычки приукрашивать или врать. Теперь Отто с Тейтом знают, что их отец — не тот человек, которым прикидывался. Хотя они знают не всё.

После смерти Уилла полиция пришла к выводу, что все случившееся было самообороной. Хотя офицер Берг вряд ли поверил бы нам, если б Имоджен, спрятавшаяся той ночью в дальнем уголке кухни, не записала признание Уилла на диктофон.

И еще она спасла мне жизнь.

Через несколько часов после смерти Уилла Имоджен дала прослушать запись нашего с ним разговора офицеру Бергу. Я в это время приходила в себя в больнице и узнала обо всем позже.

«Ты слишком умна, Сэйди. Себе во вред. Если б ты ничего не разворошила, то все не закончилось бы вот так. Но нельзя допустить, чтобы ты рассказала другим обо всем, что я сделал. Уверен, ты поймешь меня. А раз ты не можешь держать рот на замке, придется заткнуть тебя навсегда».

Мы с Имоджен никогда не обсуждали тот нюанс, что она записала не весь разговор, пропустив те отрывки, где Уилл ясно давал понять: фактически Морган убила именно я. Только мы двое знаем всю правду. Полиция не нашла никаких доказательств моей причастности к смерти Морган, и меня оправдали. Оба убийства повесили на Уилла.

Потом начались месяцы терапии. Моего психотерапевта зовут Беверли. Она красит волосы в фиолетовый, что неуместно для ее пятидесяти восьми лет, но ей почему-то очень идет. А еще у нее татуировки и британский акцент. Одна из целей наших сеансов — найти и идентифицировать все мои альтеры и объединить в одну полноценную личность. Другая цель — встретиться лицом к лицу с воспоминаниями о мачехе и ее издевательствах, которые мой мозг спрятал в самый дальний уголок. Постепенно намечается прогресс. Также к детям и ко мне ходит семейный психотерапевт Боб, что приводит Тейта в восторг: у него это имя ассоциируется с Губкой Бобом[414]. У Имоджен тоже есть свой терапевт.

Отто теперь учится в частной художественной академии. Там он наконец-то нашел