Современный детектив. Большая антология. Книга 12 - Андреас Грубер

Однако, дойдя до лестницы, замираю. Мгновение стою перед закрытой дверью, ведущей в спальню матери, и чувствую, как в горле зарождается комок. Она все еще здесь. Давняя трещина в деревянной панели. Чувствую, что вся дрожу. Словно и не было этих тридцати лет. Почему она так и не заменила эту панель?

Я уговариваю себя не заходить в комнату, подождать до утра, когда мозг будет готов, но бесполезно: руки уже толкают дверь. Я делаю вдох. Воздух здесь насквозь пропитан отцовским гневом; у меня возникает ощущение, что в любой момент он может на меня напасть с расспросами, что я тут забыла. Но меня встречает лишь тишина, и я делаю шаг во тьму.

Здесь все по-прежнему. Не веря своим глазам, я рассматриваю пыльную мебель. Все тот же комод из красного дерева, тяжелые бархатные занавески, обои противного коричневого цвета, усеянные колючими одуванчиками. Я вижу, как мамина голова врезается в стену, снова и снова, как отец держит ее за волосы и бьет о золотистые цветы. В комнате пахнет сыростью и дешевым освежителем воздуха. Пол явно пытался придать ей товарный вид, но она насквозь пропитана маминой кровью. Хоть внешне все чисто, в воздухе до сих пор витает затхлый запах страха.

Прикрыв за собой дверь, я возвращаюсь на лестницу. Из рамки на стене на меня зловеще смотрит Пресвятое Сердце. Бородатый Иисус протягивает руку, а в груди у него бьется пламенное сердце. В детстве я ненавидела эту икону, видеть ее не могла. Она олицетворяла все плохое в нашей семье: слепая вера, смешанная с несчастьем и жестокостью; служение высшему разуму. «Благословенный Иисусе, моли Бога о нас», — читаю я вслух, стоя перед выцветшей иконой. Под этими словами тонким почерком синей ручкой мама написала имена своих детей — двух живых и одного мертвого, — мужа и, как всегда последнее, свое.

— Ты хоть раз чем-нибудь нам помог? — кричу я, и голос эхом разносится по пустому дому.

Я свирепо разглядываю блаженное лицо человека в рамке. Что это за Бог, если он может убить ребенка? Снова читаю имя моего маленького братика и на секунду задумываюсь, каково это — утонуть, задыхаясь и барахтаясь, зовя маму, которая так и не пришла. Мне вспоминается история о другом мальчике, который тоже не выбрался, и я закрываю глаза, пытаясь отогнать воспоминания. Хватит, останавливаю я себя, и одним движением переворачиваю икону лицом к стене.

Ужасно уставшая, открываю дверь в бывшую комнату Салли. Кто-то — скорее всего, Пол — застелил кровать свежими простынями и оставил на комоде аккуратно сложенное махровое полотенце. Вот бы полежать сейчас в горячей ванне, но учитывая, что я приняла снотворное, лучше с этим повременить. А вот душ точно не помешает.

Я беру полотенце и спускаюсь в ванную. Включив свет, я вижу нечто настолько шокирующее, что по коже пробегают мурашки, — мое отражение в огромном зеркале. Вот она я: выгляжу на все свои тридцать девять, а то и старше. Одутловатое лицо бороздят морщины, на голове лохматый пучок седеющих волос. Включая воду, я делаю мысленную пометку, что как только вернусь в Лондон, надо записаться к Антону на мелирование.

Вода обжигает кожу; умывая лицо, я посмеиваюсь, что меня до сих пор беспокоит внешний вид. Что такое пара седых волос по сравнению с ужасами последних нескольких недель? Моя жизнь рухнула, а все мысли только о стрижке и укладке.

Однако затем я вспоминаю Бриджет Хеннесси, мою подругу, наставницу и одного из самых бесстрашных журналистов, которых я когда-либо встречала. Когда мы познакомились, она только-только вернулась из поездки в Косово, где пережила инсценировку смертной казни группировкой боевиков. Десять дней ее держали в заложниках с мешком на голове, а из соседней комнаты доносились выстрелы. Террористы сказали ей, что убили ее водителя и фоторепортера и она следующая. Многие сошли бы с ума от такой психологической пытки, но она выдержала и дождалась освобождения. Помню, после всего этого она сидела в редакции и спокойно печатала свою историю, стуча по клавиатуре ухоженными ноготками с идеальным маникюром. Рядом сидела я, с неопрятными волосами и обкусанными ногтями, и удивлялась, как после всего произошедшего она все еще может думать о ногтях.

— В этом вся суть, моя дорогая Кейт, — сказала она потом, когда я ее об этом спросила. — Жизнь продолжается, иначе эти ублюдки победили.

Я выхожу из душа и закутываюсь в огромное белое полотенце. Тело обволакивает теплом; закрыв глаза, представляю, что нахожусь в нашем любимом отеле в Венеции и в спальне меня ждет Крис. Идя по коридору, я ощущаю тепло его грубых ладоней, его пальцы внутри, вкус глинтвейна на губах. Но в комнате пусто и холодно, и чувство быстро улетучивается; я проскальзываю под синтетическое одеяло и закрываю глаза.

Несколько мгновений спустя я стою посреди магазина. Все вокруг в пыли: она витает в воздухе, забиваясь во все щели, словно ядовитый газ. Продвигаясь дальше, не могу ничего разглядеть из-за плотной завесы пыли. Во рту пересохло от страха, но останавливаться нельзя.

Когда-то здесь было полно покупателей, кипела жизнь. На полках красовались кипы туристических буклетов и контрабандные сигареты, а между рядами бегал мальчонка и рассказывал всем свои истории, однако сейчас здесь лишь руины и тишина.

Земля тут другая, скользкая и влажная; взглянув под ноги, я вижу, что мои ботинки все в темно-красных пятнах. Я больше не перешагиваю через булыжники, а продираюсь сквозь вязкую, липкую кровь.

Слышу щелчок камеры; вспышка освещает помещение. От неожиданности я оступаюсь и падаю прямо лицом в кровь. Подняв голову, вижу кучу камней, крошечный лучик света в океане крови; я ползу к ней, заранее зная, что меня там ждет. Я слышу, как там, внизу, бьется его сердце, и начинаю рыть. Как крот, откидываю булыжники, ногти врезаются в землю. На камнях алеют кровавые пятна, я осознаю, что расцарапала руки до крови, но не чувствую боли. Вот он — лежит на спине, глаза распахнуты, руки подняты к небу — малыш, зовущий маму.

Пытаясь не смотреть на его лицо, наклоняюсь, чтобы его поднять. Вдруг позади меня срабатывает вспышка и освещает лицо мальчика резким белым светом. Хватит, кричу я мужчине с фотоаппаратом, это нельзя фотографировать; голос эхом разлетается по разрушенному зданию, земля сотрясается. Мальчик умоляюще смотрит на меня; я пытаюсь взять его за руку, но она ускользает. Он превращается в пыль и возвращается к земле. Но