Современный детектив. Большая антология. Книга 12 - Андреас Грубер

— Да брось, Пол, во время нашей последней встречи она прямым текстом заявила, что не желает меня больше видеть. И выставила за дверь.

— Да, но это было давно; к тому же сама знаешь, как она переживает из-за Ханны. Она решила, что ты винишь ее в произошедшем.

— Я пыталась ее образумить, — говорю я, отодвинув тарелку. — Мне плевать, обиделась она или нет; она должна была узнать правду. Если бы она бросила пить, Ханна до сих пор была бы здесь — вот и все.

— Знаю, — говорит Пол. — Хорошо хоть с Ханной все нормально. Спасибо, кстати, что помогла ее найти. Мы наконец вздохнули спокойно.

— Она моя племянница, — отвечаю я. — Я хотела убедиться, что она в безопасности, чего не скажешь о Салли.

— Слушай, я знаю, что ты на нее злишься, — говорит Пол. — Но Салли правда становится хуже. Неужели так сложно забыть о вашей глупой кровной вражде и помочь ей?

— Прости, Пол, но мне кажется странным, когда мать так легко сдается, — говорю я, сваливая недоеденную рыбу с картошкой в мусорное ведро. — Такое чувство, что ей вообще все равно.

— Перестань, Кейт, это несправедливо, — говорит он, вытирая губы бумажной салфеткой. — Как ей может быть все равно? Уход Ханны ее подкосил. Она стала больше пить, потеряла работу. Стала как в воду опущенная. Глубоко внутри она знает, что Ханна сбежала из-за нее — из-за пьянства и ругани, — и эта мысль разъедает ее изнутри.

Склонившись над мусорным ведром, я вижу испуганное лицо сестры в родильной палате много лет назад. Ей было всего четырнадцать, когда родилась Ханна; она сама еще была ребенком. Я помню, как сидела на краешке ее кровати; в маленькой пластмассовой люльке посапывал младенец, когда Салли посмотрела на меня и спросила: «И что мне теперь с ней делать, Кейт?»

— На самом деле они любили друг друга, — говорил Пол, прерывая мои мысли. — Видела бы ты ее в наше первое Рождество без Ханны: она была сама не своя. Но откуда тебе это знать — тебя ведь никогда не было рядом.

Он берет свою тарелку и кладет в раковину.

— Она твоя сестра, Кейт. Она нуждалась в тебе. И сейчас нуждается.

— Я пыталась, — говорю я, наблюдая, как он носится по кухне, словно огромный, сбитый с толку птенец. — Но она меня не слушает.

— Нет, ты общалась с ней как журналист, — говорит он, — наводила справки, кому-то звонила. Что тоже здорово, ведь ты помогла нам найти Ханну. Но Салли не нужен журналист — ей нужна сестра. Ты нужна ей, Кейт.

— Хорошо, Пол, но давай не все сразу, — соглашаюсь я, открывая заднюю дверь. Дом провонял прокисшим уксусом, и мне нечем дышать. — Давай разберемся с мамиными бумагами, а потом я об этом подумаю, но ничего не обещаю.

— Спасибо, Кейт. Мы с Салли будем очень рады, если ты закопаешь топор войны, — говорит Пол и хватает куртку со столешницы. — Ладно, мне пора на работу. Я тут подумал: ты ведь еще не была на могиле матери. Если хочешь, могу тебя завтра отвезти во время обеденного перерыва.

Слова «мать» и «могила» звучат странно; мне хочется потрясти его за плечи и сказать, что он явно что-то напутал, что мама ушла в магазин и вот-вот вернется.

— Кейт, все хорошо?

Мои глаза затуманиваются от слез, и я отворачиваюсь. Он не должен видеть, что я плачу.

— Все нормально, — говорю я, моргая. В дальнем конце сада цветет одинокая розовая роза. Надо не отрывать от нее глаз, и слезы отступят.

— Но да, я бы хотела съездить на могилу, — добавляю, не отводя взор от цветка. — Если для тебя это не слишком хлопотно.

— Ни капли, — мягко говорит он. — Тогда заеду завтра. В двенадцать тридцать пойдет?

— Идеально, — отвернувшись, отвечаю я. — И спасибо тебе за все, что ты делаешь. Я очень это ценю.

— Мне не сложно, — говорит он. — До завтра.

Я слышу, как за ним закрывается дверь, и вздыхаю с облегчением. Наконец-то я осталась наедине со своими мыслями.

Выйдя на улицу, смотрю на сад. Он совсем запущен: повсюду сорняки и разбитые цветочные горшки. Мама обожала копаться в саду. Ее детство прошло на ферме, и думаю, какая-то ее часть тосковала по деревенской жизни. Этот огород был ее маленьким раем, воспоминанием о детстве. Она могла часами возиться с картошкой, морковью и фасолью. Иногда во время летних каникул я ей помогала, и мы петляли от грядки к грядке, набив рот сырой фасолью. «Одну кидай в горшок, а другую — в рот», — говорила она; ее глаза сияли, ведь на несколько часов она была свободна. Когда отец уходил на работу, она могла быть собой: смеяться, петь и снова чувствовать себя молодой. Иногда она доставала сборники стихов, и мы сидели на террасе и читали. Именно мама привила мне любовь к слову. Она мечтала стать учителем английского, но встретила моего отца и забеременела, и о работе пришлось забыть. «Раньше никто не совмещал карьеру и детей, — как-то объяснила мне она. — Либо одно, либо другое. Третьего не дано».

Опустившись на колени там, где раньше цвел розовый куст, я провожу рукой по твердой, высохшей земле. При маме сад утопал в цветах; чего здесь только не было: чайные розы с крупными, лохматыми соцветиями; душистый горошек, который, словно стая хрупких бабочек, обвивал заросли кудрявого ивняка; настурции с огромными лапчатыми листьями и ярко-медными цветами; алые пионы с белыми переливами. И высокий дельфиниум вдоль дорожки — отсылка к Эдвардианской эпохе с девушками в белых платьях и мужчинами в соломенных шляпах. В Херн Бэй такие цветы встретишь нечасто; возможно, поэтому мама их и любила. Они отличали ее от соседей.

Но сейчас в саду пусто, остались лишь сорняки да сухая земля. Эта розовая клумба преследует меня всю мою взрослую жизнь. Я вижу ее, когда иду по улице в Сохо или когда отсиживаюсь в каком-нибудь разбомбленном отеле. Я вижу ее, когда закрываю глаза и пытаюсь заснуть. Эта клумба — горько-сладкая аллегория моего детства; я трогаю землю и вспоминаю, как лежала здесь, скрючившись от холода.

Мне было тринадцать, и провинилась я тем, что осмелилась вмешаться в очередную отцовскую тираду. В тот день мама испекла куриный пирог, а отец пришел домой пьяным и устроил скандал, что пирог получился сухой. Я, как всегда, заступилась за маму, в то время как Салли