Современный детектив. Большая антология. Книга 12 - Андреас Грубер

— Ирак мне больше не дом, — тихо говорит она. — Мой дом теперь здесь.

Она улыбается, но глаза у нее до сих пор грустные. Я столько всего хочу спросить, но знаю, что сейчас не время.

— Ирак всегда будет вашим домом, — говорю я. — Он часть вас. Как Херн Бэй — часть меня, хоть я и не живу здесь уже много лет.

Она кивает.

— Иногда Фаллуджа мне снится, — говорит она. — Какой она была в моей юности; я просыпаюсь в надежде туда вернуться, но знаю, что теперь все по-другому.

Я уже собираюсь рассказать ей о моей недавней статье об этом городе, когда вдруг раздается оглушительный грохот.

— Что это за звук?

Я смотрю на женщину. Улыбка на ее лице поблекла, руки дрожат.

— Мне пора, — выпаливает она.

— Все в порядке? Может, вам помочь?

— Нет, спасибо, все хорошо, — дрожащим голосом отвечает она. — Мне пора.

Она натягивает платок так, что он почти скрывает ее лицо, и трусцой бежит к дому. Несколько мгновений я смотрю на место, где она только что стояла, и думаю, что заставило ее так себя повести. Уже собираясь возвращаться, я вижу, как мама читает, сидя в потертом кресле, когда в замке поворачивается ключ, входит отец, и счастье на ее лице сменяется ужасом; я думаю о молодой женщине из соседнего дома, о страхе в ее глазах, и по телу пробегают мурашки.

5

Полицейский участок Херн Бэй

13 часов под арестом

— Как долго вы принимаете снотворное, Кейт?

Я стою у крошечного квадратного окна и кончиком пальца рисую на стекле круги. За спиной я слышу дыхание Шоу. Ей не нравится, что я встала со стула, вырвалась из-под ее взгляда.

— Вид тут у вас так себе, — замечаю я, глядя на узкую полоску парковки. — Весь этот серый асфальт — выглядит угнетающе.

— Кейт, отвечайте, пожалуйста, на вопрос.

Хотя ее голос звучит все так же спокойно, я чувствую, что она начинает терять терпение.

— Извините, — говорю я, поворачиваясь. — Можете повторить вопрос?

— Я спросила, как долго вы принимаете снотворное.

— Пятнадцать лет, — отвечаю я, слишком вымотанная, чтобы лгать.

Глаза Шоу самую малость расширяются. Я научилась подмечать такие мелочи.

— Приличный срок.

— Послушайте, доктор Шоу, — медленно говорю я, словно обращаясь к маленькому ребенку. — Вы когда-нибудь пробовали заснуть во время минометного обстрела?

Она мотает головой и что-то записывает в блокнот. Я улыбаюсь, представляя, как, написанные ее аккуратным почерком, на странице кружатся слова: снотворное, минометные обстрелы… диагноз.

— И дело не только в бомбежках, — продолжаю я. — Тут и смена часовых поясов, и сжатые сроки. Бывает, я не сплю по сорок восемь часов, а когда пытаюсь, наконец, уснуть, мозг просто не может остановиться. Мы все принимаем снотворное, доктор Шоу. Это такая же часть работы, как бронежилет или хороший переводчик. Это нормально.

— А как же другие лекарства?

Она кладет ручку на стол и смотрит на меня в упор. Я отворачиваюсь к окошку и наблюдаю, как грузный полицейский пытается залезть в машину.

— Я не принимаю никаких других лекарств.

Она прочищает горло.

— Разве вам не прописывали ничего от галлюцинаций? Например, нейролептики?

Повернувшись, я вижу в ее руках фирменный бланк.

— Что это? — в ужасе спрашиваю я.

— Нейролептики? — спрашивает она, поднимая голову. — Это такие препараты, которые назначают при различных заболеваниях. В основном при шизофрении, но также при биполярном расстройстве, депрессии…

— Я знаю, что такое нейролептики, — говорю я, возвращаясь на стул. — Что это за бумага у вас в руке? Откуда вы ее взяли?

Шоу прячет документ обратно в синий файл и скрещивает руки на груди.

— Кейт. Спрашиваю еще раз, — настойчиво говорит она. — Вы принимаете какие-нибудь лекарства, кроме снотворного?

Я смотрю на нее, пытаюсь расшифровать выражение ее лица. Хочет ли она, как и я, чтобы все это быстрее закончилось? Хочет ли прийти домой вовремя, попить чаю с мужем и детьми, расслабиться и посмотреть телик? Конечно, хочет. Я решаю говорить начистоту. Я готова на все, лишь бы скорее вырваться отсюда.

— Мне выписали кое-какие лекарства несколько месяцев назад, — говорю я. — Но, похоже, вам это и так известно.

— Ясно, — отвечает Шоу. — И вы до сих пор их принимаете?

— Да, — лгу я.

— Помогает?

Я вздрагиваю, вспоминая падение, привкус крови во рту и ощущение, что мозг вот-вот взорвется. Вижу изможденное лицо врача «неотложки», который протянул мне пачку таблеток, словно это леденцы, и восстанавливаю в памяти странное чувство невесомости, накрывшее меня, когда я лежала в кровати и ждала, пока таблетки подействуют. Побочные действия тех лекарств были хуже любых галлюцинаций, любых кошмаров. Я потеряла способность ясно мыслить, с трудом могла составить предложение, не говоря уже о том, чтобы написать отчет или провести интервью. За какие-то пару недель я превратилась чуть ли не в овощ. Мне хотелось только спать, есть и ни о чем не думать. В итоге я смыла оставшиеся таблетки в унитаз. Голоса вернулись на следующий же день, но после нескольких недель тишины я была им даже рада.

— О да, помогает, — говорю я Шоу.

— А галлюцинации? Когда вы начали принимать таблетки, они прошли?

— Да, — отвечаю я. — Полностью. Хотя таблетки я принимала в первую очередь для борьбы с тревожностью.

В этот самый момент, словно издеваясь, старуха решает заорать, и я резко дергаюсь на стуле. И тишина. Заметила ли Шоу? Она смотрит на меня с отсутствующим выражением лица и задает следующий вопрос:

— Можете ли вы сказать, что ваша работа усиливает тревожность?

— Безусловно, — отвечаю я. — Я же не робот. Если бы все происходящее оставляло меня безучастной, я не могла бы как следует делать свою работу. Покажи, что у тебя есть чувства, что ты человек…

Шоу кивает. Я смотрю ей в глаза в попытках прочесть ее выражение лица, но безуспешно.

— Так, — продолжает она, снова заглядывая в свои записи. — Сколько раз вы ездили в Сирию и обратно за последние два года?

— О боже, не знаю, — отвечаю я. — Раз восемь-девять.

— Восемь-девять, — повторяет она. — И каждый раз видели нечто ужасающее, так?

— Да, — отвечаю я. — Но то же самое видели все остальные журналисты, гуманитарные работники и местные жители. Мой опыт не уникален.

— Нет, но он довольно экстремален, — говорит она. — Настолько частое посещение горячих точек явно отрицательно сказывается на психическом здоровье. Если бы я так работала, точно бы не выдержала.

— Может, я более стойкая, — бурчу я. Ее тон начинает меня раздражать.

— Ваши поездки, — продолжает она, не обращая