Современный детектив. Большая антология. Книга 12 - Андреас Грубер

class="p1">— Я живу в Лондоне, — объясняю я, пытаясь скрыть нарастающее раздражение. — Я часто в командировках. Ладно, извините, что потревожила вас своим стуком, все нормально. Обойду дом с другой стороны — может, она в саду.

Но женщина не замолкает. Она начинает рассказывать мне, в каком состоянии находится сад последние пару месяцев.

— Извините, но мне пора, — прерываю я ее на полуслове. — Я нужна сестре.

Она что-то ворчит себе под нос, а я иду по тротуару и открываю боковую калитку. Когда я захожу в сад, у меня перехватывает дыхание. Женщина была права. Состояние то еще. Все заросло сорняками, повсюду валяются обломки мебели. Не понимаю, почему Пол не приведет все в порядок? Он ведь тоже тут живет. Ему же явно такое не по душе? Но, похоже, Пол не вмешивается. Я вспоминаю его бледное, уставшее лицо, когда он приехал, чтобы отвезти меня к юристу. Сейчас, когда я вижу это запустение, все становится на свои места. Это не дом.

С трудом отыскав тропинку, ведущую на задний двор, я иду по ней до веранды. Салли внутри. Сидит в кресле с неестественно прямой спиной и смотрит в сад.

Она так изменилась, что мне становится не по себе. С нашей последней встречи прошло несколько лет, и сестра подурнела. Очень сильно.

Немного помедлив, я поднимаю руку.

Она меня замечает, и ее рот открывается от удивления.

— Салли, — стучу я по стеклу. Я жестами прошу впустить меня, но она не двигается с места. Просто сидит и смотрит, словно не в силах поверить своим глазам. Я снова барабаню по стеклу, и наконец она произносит одними губами: «Открыто».

Я открываю дверь, и в нос мне ударяет крайне неприятный запах — смесь перезрелых яблок и пота. Салли сидит в грязном белом плетеном кресле в углу веранды. Ее сильно отросшие жирные светлые волосы сосульками свисают на плечи. На ней неряшливый розовый халат, и, подойдя ближе, я понимаю, что запах исходит от нее.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает она, когда я закрываю дверь.

— Пришла тебя навестить, — отвечаю я. — Я только что была у юриста… по поводу мамы.

— Мама умерла, — бросает она, смотря мимо меня в окно. — Это ведь он тебя отвез?

Решив, что она имеет в виду Пола, я отвечаю, что да, он меня отвез. — А еще он отвез меня к ней на могилу и рассказал о похоронах, — добавляю я.

— Он всегда питал к ней слабость, — сухо говорит она. — Никак не возьму в толк, почему. Она говорила, что терпеть его не может, но она ненавидела все, что я люблю, не так ли?

— Не знаю, Салли, — отвечаю я. — Мама любила Ханну.

Она фыркает и подгибает колени к груди.

— Опять двадцать пять, — вздыхает она. — Так вот зачем ты пришла? Почитать мне нотации, как правильно воспитывать детей? Как же сильно ты заблуждаешься, Кейт. С самого детства.

Не обращая внимания на ее выпад, я оглядываюсь по сторонам в поисках места, куда бы присесть, но кроме старого облупленного кофейного столика здесь больше ничего нет. Поборов отвращение, я сажусь на краешек стола. Меня все еще немного мутит, а от запаха внутри веранды кружится голова.

— Ты же знала, что маме оставалось недолго. Почему не сказала мне об этом раньше, Салли? Почему ограничилась письмом по электронке? Могла позвонить, и я бы успела приехать.

Салли лишь пожимает плечами. Минуту мы сидим в тишине, после чего она отвечает низким голосом, еле ворочая языком от утреннего похмелья:

— Я не позвонила, потому что ты была в проклятом Тимбукту или черт знает где. Я знала только твою электронку.

— В Сирии! — со злостью говорю я, разом вспоминая все наши старые обиды. — Я была в Сирии.

— В Сирии. Как же я могла забыть, — язвит она. — И да, я понятия не имела, что она возьмет и откинет коньки, так что не могла тебя заранее предупредить. К тому же я знала, что на похороны ты все равно не приедешь, так к чему разглагольствовать? Ты сто лет тут не была. Все наше с тобой общение сводится к тому, что я вижу твое имя в газетах.

— Это несправедливо, Салли, — отвечаю я. — Да, из-за работы я часто куда-то уезжаю, но знай я, что маме становится хуже, я бы все бросила и приехала с ней увидеться. Ты знаешь, что это правда.

Она кивает, и я вижу в ее взгляде — она понимает, что зашла слишком далеко. Выпив, она всегда становится остра на язык, но действие алкоголя уже заканчивается, и скоро ее будут мучить угрызения совести. Все время одно и то же.

— Как вообще дела? — наконец спрашивает она. Молчание стало слишком гнетущим, и она пытается меня задобрить. Вероятно, скоро попросит купить ей выпить. — Выглядишь не очень.

Я смотрю на нее, на мою младшую сестренку, которую я все детство защищала, и на мгновение испытываю острое желание все ей рассказать. Слова почти слетают с языка, но затем я вижу ее дрожащие руки и передумываю.

— Все нормально, — отвечаю я. — Просто недавно переболела простудой.

— Это все твои поездки не пойми куда, — скривив губы, говорит она. — Кто знает, что ты могла там подцепить? Вечно по новостям что-то такое крутят. Что там недавно было? Эбола? Нужно быть осторожнее.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь не раздражаться. Запах становится нестерпимым.

— Я здорова, — говорю я. — Просто немного устала.

Она пожимает плечами, и несколько мгновений мы сидим в неловкой тишине.

— Надо еще выпить, — говорит она, вставая с кресла. — Будешь?

— Мне бы стакан воды, — отвечаю я. — Если не сложно.

Я стараюсь сохранять дружелюбие, но голос звучит грубо. Однако Салли, похоже, не замечает.

— Пошли, — зовет она, шагая к двери.

Я следую за ней в гостиную. Здесь чище; на камине стоят вазы со свежими цветами, а на подлокотнике дивана лежит небольшая стопка бумаг. Видно, что Салли превратила веранду в свое логово, в укрытие. За всем остальным домом, похоже, следит Пол, и проваливаясь в мягкое кресло, я испытываю к нему прилив жалости. Как же ему, должно быть, одиноко в этом большом доме без детей и привидением вместо жены.

— Есть новости от Ханны? — спрашиваю я, когда Салли возвращается с напитками. Я заранее знаю ответ, но чувствую, что должна спросить. Она протягивает мне стакан воды, берет свою кружку с чем-то, по запаху подозрительно похожим на вино, и садится на диван напротив меня. Трясущимися руками подносит кружку к губам и жадно глотает.

— Есть только одна причина, почему