Что скрывает прилив - Сара Крауч

– Здорóво! – прокричал он и, вытирая грязные руки о тряпку, вышел на залитую солнцем улицу. Дверь пикапа распахнулась, и оттуда донесся харкающий кашель. Наконец вылез Читто, склонившийся над носовым платком.

– С тобой все нормально? – спросил Элайджа. – Кашель совсем плох.

– Простудился, – махнул рукой Читто. – Мои легкие не слишком жалуют такую погоду.

Он снова закашлялся, и Элайджа едва не предложил взять его под руку и проводить в гараж. Читто мало что раздражало, но жалость в этом перечне занимала первую строчку.

– Тебе стоит на время забыть о трубке – пока легкие не придут в норму, – сказал Элайджа, возвращаясь к «камаро».

– Да знаю я, знаю. – Читто ретировался в кабинет. – Что вы с докторшей Лэндри заладили? Похороните меня с трубкой в зубах, а я с того света буду пускать вам колечки.

– Без нее ты проживешь еще долго, – крикнул ему Элайджа.

– Не-а, – отозвался Читто. – Буду думать, когда же уже помру.

Элайджа рассмеялся и вернулся к топливопроводу. Работать с Читто было приятно и легко. В мастерской они стали настоящими напарниками, а за ее пределами – хорошими друзьями. Почти каждую пятницу Читто приходил к нему ужинать и засиживался как минимум до полуночи. Они играли в карты, рассказывали друг другу байки и вспоминали былые времена – когда Элайджа мальчишкой увязывался за ним с отцом в мастерскую или на озеро.

Больше всего Элайджа ценил Читто за то, что тот не старался заменить ему отца, но именно по этой причине он им и стал. Элайджа слушал, не перебивая, когда Читто вдруг становился серьезным и говорил, что пора ему перестать жить отшельником и прятаться в своем коконе, а нужно жениться на хорошей девушке и завести семью. Читто был прав: временами пустая хижина действовала на Элайджу угнетающе, и пятничные посиделки значили для него больше, чем он готов был признать. Он давно не чувствовал себя таким счастливым, как в те моменты, когда угощал своего самого близкого друга ужином из продуктов, которые добыл сам.

Иногда Элайджа забывал, что они с Читто познакомились благодаря отцу, но порой чувствовал это особенно остро: когда, выглядывая из-под «камаро», он видел, как Читто стоит в дверях кабинета с грустной улыбкой на лице, ему казалось, это Джейк смотрит, как сын возится под его старым верным «шевроле».

Рабочий день начался с замены масла, шин и коробки передач. Элайджа предложил взять работу на себя, чтобы Читто смог набраться сил, и тот дал себя уговорить и, пробыв в гараже всего час, уехал домой. В час дня Элайджа закрыл ворота гаража на обеденный перерыв. Порывшись в бардачке «камаро», он извлек на свет ручку и потертый блокнот. Обычно он приносил с собой еду из дома, но время от времени любил побаловать себя перекусами в пекарне по соседству. Сэндвичи-круассаны с курицей и зеленью определенно стоили того, чтобы потратить пару баксов. С блокнотом в руке он вошел в пекарню и занял свое любимое место – за квадратным столиком у окна.

– Тебе, дружок, сэндвич с курицей? – спросила женщина за стойкой.

– Ага. Спасибо, Джанель, – помахал он ей.

Элайджа открыл блокнот на чистой странице, чтобы начать писать. Он поставил себе правило под названием «ни дня без строчки» – писать в день по три страницы обо всем, что придет в голову, без всяких ограничений. Он не ждал, что получится связный рассказ, что его текст будет блистать гениальностью или даже иметь смысл, но привычка выплескивать на бумагу мысли вскоре превратилась в зависимость. Было приятно снова начать писать, и ничего страшного, что порой выходила белиберда. Как-то раз он писал о лесной чаще, мимо которой проезжал и где полным ходом шла рубка леса; о том, как больно видеть, когда землю лишают ее плодов. В другой раз – о работе в мастерской. Порой о Читто или об отце. Все это не имело значения – он никогда не перечитывал свои записи.

Подали сэндвич с курицей и зеленью, Элайджа откусил кусок и, медленно жуя, начал писать:

Сегодня день подсчетов: я понял, что мне вдвое меньше лет, чем было отцу, когда он умер. Еще половина жизни – и мне стукнет семьдесят. Я этого не ощущаю. Если бы я вышел сегодня из комы, не зная о своем возрасте, то, наверное, почувствовал бы себя лет на двадцать. Быть может, я всегда буду чувствовать себя на двадцать и, когда состарюсь, с изумлением уставлюсь на свое отражение в зеркале – на седые волосы и дряблую кожу. С тем только отличием, что в двадцать мне казалось, что передо мной открыт весь мир, что вдаль убегают бесчисленные пути, а в запасе у меня вечность, чтобы изведать каждый. В двадцать я уже знал, что когда-нибудь умру, но умел об этом не думать. Сейчас не думать о смерти сложнее. Сложнее закрывать глаза на ощущение, что время утекает, как песок. Два года я работаю на работе, которая меня ни капли не вдохновляет. Здорово иметь стабильный доход, но неужели я хочу закончить как папа? Сойти в могилу, ничего не оставив после себя? «Здесь покоится Элайджа Лит, он сменил за жизнь пятьсот тормозных колодок». Лишь к писательству я испытывал подлинную страсть, и я попытался. Попытался и потерпел неудачу. Не хотелось бы снова угробить десять лет на книгу и остаться ни с чем. Но я люблю писать. Я люблю это чувство – словно открываешь кран и слова льются сами собой.

Элайджа откусил еще кусок. Сэндвич был восхитителен – свежий красный виноград, хрустящий сельдерей, – но он поймал себя на мысли, что думает о курице. Откуда она взялась? Сколько ей удалось пожить, прежде чем отправиться на убой? Бегала ли она свободно по лужайке или доживала свой век в одном из этих страшных сараев размером с ангар, где куры сидят друг у друга на головах и не видят дневного света? Элайджа не мог отогнать от себя эти мысли – учитывая, что последние пару лет он в основном кормился тем, что добывал сам. Теперь, работая в гараже, он мог покупать в супермаркете любые продукты, однако занятие фермерством осталось у него в крови – Элайджа пристрастился к нему, как к письму. Вернее сказать, он пристрастился к чувству гордости. Ему нравилось гордиться тем, что он создавал на бумаге или выкладывал на стол.

В прошлое воскресенье пробежался до озера. Там ловили рыбу двое парней. Я был слишком далеко, чтобы их разглядеть, но присел и наблюдал за ними