Убийство цвета «кардинал» - Людмила Ватиславовна Киндерская

— В смысле?

— На коромысле. Вот ты, например, проходила.

— Смешно.

— Да задолбали вопросами. А вообще, в тот вечер дежурство было еще то!

Полина подалась вперед, зависнув над столом охранника. Его рабочее место состояло из двух высоких полукруглых стоек из красного дерева, поставленных так близко друг к другу, что они казались единым целым. Когда нужно было выйти из этого замкнутого пространства, одну из частей охранники просто отодвигали в сторону. Внутри этого круга стоял вертящийся стул на колесиках, который вызывал у секьюрити особый восторг.

— А что в тот вечер не так было-то? — спросила Поля, затаив дыхание.

— Да телефон трезвонил. Я аллокаю, а там молчат. Через минуту опять названивают. А у меня полуфинал! Так я их по матушке послал, только тогда угомонились. Да и то на время.

Поля представила картину: раздается звонок, Олег, не отрывая глаз от телевизора, отталкивается ногой от стойки ресепшен, докатывается на стуле до ее второй половины, на которой стоит телефонный аппарат. Снимает трубку, кричит «алло», дует в нее, пожимает плечами, кладет трубку и снова едет до телевизора. При таком раскладе любой мог проскочить незамеченным.

— А ты полиции говорил-то, что телефон звонил?

— Зачем? Они не спрашивали. Да и что тут такого? Ну звонил и звонил.

— А в какое время у тебя полуфинал был? В смысле когда звонили?

— Так в шесть начался, почитай сразу и начал телефон нервы мотать. И потом прямо перед твоим приходом еще звякал.

Полина, расстроенная, вернулась на место. Папку упустила, с блокнотом не разобралась. От охранника узнала только то, что его кто-то отвлекал телефонными звонками и, пока тот аллокал, убийца незаметно проскочил на второй этаж. Или не проскочил, а звонок с молчанием — сбой связи?

В конце рабочего дня Полине позвонила мама, и настроение, и без того плохое, было испорчено окончательно.

— Ну здравствуй, дочь, — сказала Евгения Егоровна с упреком в голосе.

Как только это у нее получается?! Едва начав говорить, она сразу заставляет окружающих чувствовать себя перед ней виноватыми.

— Здравствуй, мама.

— «Мама»! — с горечью повторила она. — Неужели ты еще помнишь, что у тебя есть мама?! По-моему, прошла неделя, а от тебя за это время не было ни одного звонка.

— Мам, я сначала ходила к врачу, и мне пришлось отложить операцию. За то время, пока я копила деньги, цены на операцию выросли.

— Разве это тебя удивляет? Меня лично нет. Раз тебе нужна операция — значит, надо было взять еще одну работу или работать сверхурочно. Ну или, на худой конец, завести себе богатого любовника. А ты уже в пять часов дома — откуда же деньги будут?!

Полина молчала.

— Но я не поняла, какая связь между переносом твоей операции и звонком матери. Мне стыдно сказать людям, что моя единственная дочь — Иван, не помнящий родства. Манкурт, — у нее дрогнул голос.

— Мам, я про тебя никогда и не забывала. Просто на работе неприятности. У нас начальницу убили.

Поля почувствовала такую тоску и безысходность, что захотелось завыть. Она, конечно, знала, чем закончится для нее такая «забывчивость», но ничего не могла с собой поделать. Ей не хотелось звонить матери, и она страшно от этого страдала. Но продлить счастье существования между звонками, когда тебя никто не унижает, не ругает, не отчитывает, не оскорбляет, было огромным искушением, которому Поля и уступила. Силиверстова надеялась, что как только мама узнает про отложенную операцию или про убийство, она перенесет свою моральную экзекуцию. Но Поля надеялась напрасно.

— Ты вечно вляпываешься во всякие неприятности, — произнесла мать с ожесточением. — Надеюсь, убийство не послужило поводом не выплачивать вам зарплату? В общем, сегодня вечером мы с отцом тебя ждем. Тогда и поговорим.

Мать сбросила вызов, а Поля поплелась к Антонине.

— Тонь, ты иди домой без меня. Ключ у тебя есть. А я вечером к родителям. Пока доберусь, приеду поздно.

— Что, отношения сложные? — с сочувствием спросила подруга, глянув на поникшие плечи Полины.

Та только обреченно махнула рукой.

После разговора с матерью Силиверстова до конца рабочего дня была выбита из колеи. Она прекрасно знала, чем закончатся посиделки с родителями. Скандалом.

Поле иногда казалось, что мать ее ненавидит. Вернее, не так. Ненависть — слишком сильное чувство. Презрение — вот что она вызывала у самого родного человека. И за то, что Поля до сих пор не замужем, и за то, что она не «выбилась в люди», и за ее маленькую зарплату, и за ее невыразительную внешность…

Сама Евгения Егоровна была женщиной видной. Тяжелую косу она искусно закрепляла на затылке, отчего голову держала слегка запрокинутой назад, поэтому казалось — и небезосновательно, — что она смотрит на окружающих сверху вниз. Всю свою жизнь она поддерживала один вес, спину держала прямо, ходила на каблуках даже дома и пользовалась заслуженным вниманием противоположного пола. И абсолютно искренне недоумевала, почему дочь удалась не в нее.

Сейчас она будет упрекать Полину, картинно заламывать руки и говорить: «Господи! И в кого ты такая уродилась?» — и коситься на мужа. А этот «в кого» будет виновато поглядывать на Полю, всем своим видом давая понять: «Потерпи, доченька, немножко осталось. Сейчас она выговорится, и ты уйдешь».

Так и получилось. Едва Поля переступила порог родительского дома, как началось:

— Бог послал мне испытание и дал дожить до того времени, когда я увижу свою дочь с синяком под глазом. Твои оправдания, будто ты наткнулась на дверь, не выдерживают никакой критики. Ты что, связалась с каким-нибудь алкоголиком?

Поля отрицательно потрясла головой, но Евгения Егоровна отмахнулась от нее, как от назойливой мухи.

— А впрочем, мне уже кажется, что я готова принять даже этот вариант, даже алкоголика рядом с тобой. Все ж мужик.

— Мама! Женя! — хором крикнули Поля с отцом.

— Евгения, наша дочь — взрослый самостоятельный человек и сама вправе решать, как ей жить и с кем, — отчеканил Силиверстов.

— Господи, — Евгения Егоровна возвела глаза к небу. — Защитничек! А в кого наша дочь такая неприспособленная, такая мямля? Не в меня же! У меня всегда был железный характер, поэтому я и добилась в жизни определенных вершин. — И она стала решительно загибать пальцы, подсчитывая свои «вершины»: — Я начала свою карьеру простым бухгалтером, а на пенсию вышла налоговым консультантом налоговой инспекции, — она загнула один палец. — Моя зарплата за время службы увеличилась в три раза, — загнула второй. — У меня прекрасная квартира, машина, дача… — Она