Игра легковерных - Лариса Владимировна Захарова

не застать там Дорна, то получить информацию от его близких. Честно говоря, мне было тогда безразлично, жив Дорн или его расстреляли, я жаждал сенсации. Появление иностранного корреспондента в небольшом городе и оказалось той сенсацией. Ночью арестовали невесту Дорна и еще одну женщину, не помню, как ее имя… Она была прислугой у крестной матери Дорна, хотя за точность не отвечаю. Но именно ее представили радисткой британского резидента. Был ли этим резидентом Дорн или кто-то еще? Боюсь, у немцев до сих пор нет ответа на этот вопрос. Хотя бы потому, что ни Дорн, ни кто-либо из его окружения не мог иметь никакого отношения к Соединенному Королевству. Уж это-то мне было хорошо известно. Я даже чувствовал себя виноватым перед Дорном.

— Ах, вот почему тебя тогда выслали из Германии!

— Да. И я здесь было сблизился с Дорном… Но, глядя на его процветание, невольно стал думать, что не бывает дыма без огня. Все очень странно, Джек. Дорна подозревали в работе на Англию и направили в Англию. Что скажешь?

— Он «двойник»! — оживился Пойнт. — «Двойник», попавший к немцам на крючок! Чей же он агент?

— Не знаю…

Пришлось ждать, когда Дорн освободится от клиента. Пойнт окинул взглядом человека, деловито засовывающего бумаги в портфель, сказал разочарованно:

— Обычная сделка, Майкл. Уж тут мой американский нюх не подводит. А в тебе, на мой взгляд, просто взыграла романтическая кровь кельтов.

Дорн был удивлен. О’Брайн давно не давал о себе знать.

Улыбка журналиста излучала доброжелательность.

— Ты не забыл моего приятеля Джека? Как видишь, жизнь все еще не развела нас.

Пойнт шутливо расшаркался.

— Рад видеть вас, — улыбнулся Дорн. — Чем обязан?

«Прежде мы бывали достаточно откровенны, — думал Дорн, прикидывая, что же могло привести к нему репортеров. Они не встречались с О’Брайном с 1934 года, и если он протянет руку дружбы, нет смысла ее отталкивать. Мне не стоило самому искать встреч с ним, но он пришел, и я пожму его руку».

— О… Это большой разговор, — сказал О’Брайн, присаживаясь, — и мне не хотелось бы, чтобы нам мешали.

Дорн вышел из кабинета. Громко сказал служащему, сидящему за столом у двери приемной:

— Рональд, прошу вас… У меня сейчас серьезные переговоры, так что минут сорок нас желательно не беспокоить.

— Честно говоря, Роберт, мундир, в котором я вас видел прежде, четче определял ваше общественное лицо, чем этот гражданский костюм.

— Вы же знаете, Майкл, в моей жизни многое изменилось. С мундиром я расстался. Торгую лесом.

— В это можно верить? А чем же торгует ваш приятель? Барон Крюндер, которого некогда называли просто рыжий Фриц? Немецкой колбасой? Дезинформацией? Я знаю, Дорн, вы оба офицеры СД и работаете на СД, то есть на политическую разведку Германии.

Дорн пожал плечами — думать можно все, что угодно…

— Вас слишком часто видят с Форгеном, заместителем Мосли по фашистскому союзу. От всего сердца надеюсь, что его очень скоро посадят в тюрьму.

«Я, видимо, ошибся в его добрых намерениях», — печально подумал Дорн и бесстрастно уточнил:

— Видят нас с бароном Крюндером или одного меня?

— Одного вас!

— Форген покупает у меня стройматериалы, он отделывает усадьбу.

— Неужели в Лондоне не нашлось другой конторы, где можно купить пару-тройку кубометров древесины? — усмехнулся Пойнт.

— Форген покупает у меня карельскую березу. В других фирмах она бывает редко, а я к тому же беру дешевле, для Швеции карельская береза не слишком большая экзотика.

— Я не специалист в лесозаготовках, — лениво сказал О’Брайн, — и не берусь дискутировать с вами, Роберт, в вопросах, где вы явно сильнее. Но я хочу напомнить вам, ведь мы давно и хорошо знакомы, что всегда относился к вам по-доброму, и только поэтому до сих пор не сообщил в соответствующие организации, что вы офицер СД. Или, если хотите, немецкий агент, ведущий в Соединенном Королевстве подрывную деятельность, собирающий разведданные и дезинформирующий наше общество, — О’Брайн сделал паузу, молчал и Пойнт, наблюдая, как тот «раскручивает» Дорна. — Но я этого делать не стану, повторяю, я всегда хорошо к вам относился. И повторяю, у меня есть доказательства… Видите ли, мы живем в век лавочников. Даже лорд Ротермир — торгаш, торгующий событиями и политическими акциями с бесстыдством девки, у которой на продажу нет ничего, кроме тела.

Дорн внимательно смотрел на О’Брайна и его приятеля, молчал. Он хотел понять, ради чего О’Брайн пытается его шантажировать.

— Поэтому я, чтобы не отстать от века, тоже торгую, — О’Брайн хмыкнул. — И в обмен на молчание относительно подлинных занятий Роберта Дорна хочу получить от вас информацию об обстоятельствах смерти вашего посла Леопольда фон Хеша. Только не говорите, что у него было слабое сердце.

— Эта версия попала в газеты. А другими я не располагаю, — равнодушно отозвался Дорн. — И вообще я утратил интерес к политическим интригам.

— Полно, Роберт, давайте лучше договоримся о сроках. Когда вы мне сможете сказать, кто убил Хеша, по чьему приказу? Главное — детали…

«Ишь как круто, — возмутился Дорн. — Что же мне ему сказать?»

Тон О’Брайна был так категоричен, а желание схлестнуться с Дорном так явно, что Дорн решил рискнуть:

— Как я заметил, — медленно заговорил он, — в английской речи принято употреблять неопределенные местоимения и наречия. Для смягчения категоричности. В вашем монологе, сэр, этих наречий практически не было. Я постараюсь придать своему монологу наиболее британское звучание. Пожалуй, у меня еще остались кое-какие связи в Германии. И, может быть, некоторыми из них я пользуюсь по старой дружбе на благо моего бизнеса. Вероятно, среди этих связей есть две-три, благодаря которым мое дело одинаково не страдает и в Соединенном Королевстве, и в Королевстве Шведском, да и в рейхе. Не скрою, эти связи мне удается поддерживать той незначительной информацией, которая порой приходит ко мне в руки. Сейчас, например, когда я, задумав расширять свое дело, чтобы поставлять бумагу на Флит-стрит, связан с фирмами, поставляющими газетную бумагу, могу поделиться очень неплохой информацией с лордом Ротермиром. Например, что его сотрудник, некий О’Брайн, совсем не разделяет точку зрения своего патрона по некоторым острым вопросам. И, возможно, я мог бы представить в качестве доказательства магнитофонную пленку, которая зафиксировала ряд высказываний этого сотрудника «Дейли мейл». Более того, через свои связи я заручусь поддержкой его светлости или иных уважаемых лиц в суде, где буду отстаивать свое доброе имя. Но, скорее всего, я не стану этого делать, ибо понимаю, как трудно человеку гуманитарной профессии и узкой специализации найти в Лондоне достаточно оплачиваемую работу и как легко ему потерять репутацию. Так что я не