Прекрасные украденные куклы. Книга 1 - Кер Дуки

Я дома неделю. Всего семь дней. Моя старая комната замерла во времени — нетронутая реликвия, как и комната Мэйси. Эти стены были одновременно убежищем и камерой пыток. Знакомые, но чужие. Успокаивающие, но разрывающие душу. Вернулась лишь половина меня. Другая половина — та, что умела чувствовать, — навсегда осталась в бетонной темноте, прижавшись к призраку сестры.

Родители светятся навязчивой, почти болезненной радостью. Но я ловлю мгновения, когда они думают, что я не вижу: быстрый, полный муки взгляд, который они бросают друг на друга. Вопросы, висящие на кончиках их языков, тяжелые и невысказанные. Что случилось с их девочками? Горечь несправедливости — назад вернулась только одна. И главный вопрос, прожигающий мой разум изнутри: они винят меня?

Я виню себя. Этого достаточно.

С резким, свистящим выдохом я беру первую вырезку. Мышцы спины и плеч мгновенно превращаются в камень.

«СЁСТРЫ ВСЁ ЕЩЕ НЕ НАЙДЕНЫ— ОБЩИНА В СТРАХЕ, ПОИСКИ ПРОДОЛЖАЮТСЯ».

С пожелтевшей фотографии на меня смотрит Мэйси. Невинная, с ясными глазами и легкой улыбкой. Ей было бы тринадцать. Целых четыре года нашей жизни были украдены, стерты. А мир жил. Продолжал дышать.

Бо, парень из соседнего дома, получил диплом. Соседи достроили, наконец, ту вечную пристройку. Мама так и ходила в свою закусочную, папа возился с моторами в гараже.

Жизнь шла… мимо нас. Без нас.

Листок выпадает из оцепеневших пальцев. Я беру следующий. Бумага шуршит, как крылья мёртвой птицы.

«ТЕЛО ПРОПАВШЕЙ ДЕВОЧКИ ЭММЫ МАЙЛЗ ОБНАРУЖЕНО».

«Убитое тело пропавшей подростки Эммы Майлз было обнаружено на рассвете, подтвердили детективы. Эмма исчезла после посещения карнавала с друзьями. Пока не установлено, связано ли это дело с исчезновением местных жительниц Джейд и Мэйси Филлипс, пропавших более года назад…»

Рука начинает мелко, неудержимо дрожать. С газетной полосы на меня смотрят глаза той девочки, что навсегда заточена во мне. Той, чье лицо он однажды с размаху вжал в зеркало, чтобы она увидела, как трескается её невинность. Звон разбитого стекла и её приглушенный стон до сих пор звучат в моих ушах громче любого настоящего голоса.

«Сколько их было, мама?»

Ей не нужно переспрашивать. Она слышит это в моем голосе — плоском, выжженном, лишенном всего, кроме пустоты.

«Всего четыре. Но они были… старше. Полиция не была уверена в связи с вашим делом. Четыре девушки. А потом, около года назад, всё прекратилось. Дело… заглохло». Её голос — усталый шепот. Взгляд, брошенный на меня, выцветший, как эти вырезки. За годы моего отсутствия она не просто постарела — она иссохла изнутри. Морщины на лбу — не от возраста, а от немого вопроса, который годами разъедал её изнутри.

Я тоже насчитала четыре. А потом — тишина. Как раз после той ночи, когда он объявил меня своей «окончательной чистотой». Словно я стала венцом его коллекции, после которого больше нечего было собирать.

А теперь, когда я сбежала… он начнёт снова? Найдёт себе новую «чистую» куклу?

Волна тошноты поднимается с самого дна, горячая и неудержимая. Я смахиваю коробку со стола, она с глухим стуком падает на пол, рассыпая призраки. Спотыкаясь, я встаю и бегу, почти падая, в ванную. Тело сгибается над холодной белизной унитаза, желудок выворачивает наружу пустой, жгучей желчью. Когда уже не остаётся ничего, кроме судорожных спазмов, я опускаюсь на колени и застываю, прижавшись лбом к прохладному фарфору. Слёз нет. Только тихий, беззвучный вой, разрывающий грудь изнутри.

И пока мир плывёт в зеленоватых разводах на воде, меня охватывает одна-единственная, кристально ясная мысль: хорошо бы сейчас дёрнуть за ручку и утечь вместе с этой водой. Раствориться. Исчезнуть. Потому что та, что вернулась в этот дом, — лишь тень, актёр, заученно играющий их дочь. А настоящая я… настоящая я всё ещё там. В темноте. И слушает тишину, в которой больше нет даже дыхания сестры.

«ГДЕ?» — голос Диллона рубит воздух, как топор, выдергивая меня из липкой трясины прошлого. «Где её нашли?»

Я моргаю, отгоняя оцепенение, и заставляю себя сфокусироваться на губах Стэнтона.

«Алена Стивенс ушла с парнем, которого встретила в торговом центре. Провела с ним день, испугалась и… вернулась домой сама».

Его взгляд, ледяной и острый, впивается в меня. Всё внутри меня замирает.

«Он… отпустил её? Бенни… отпустил?» — слова вылетают шёпотом, полным не веры, а ужаса. Такого он не делал. Никогда.

Ладонь Диллона тяжело ложится мне на колено, прижимая, пригвождая к стулу, чтобы я перестала дрожать. «Достаточно, Джейд».

«Я не понимаю. Они связаны, — моё собственное звучит чужим, надтреснутым голосом. — Я знаю, что эти дела связаны!»

Пальцы напарника впиваются мне в бедро, сигнал замолчать. Но я не могу. Мир вокруг рушится, теряя единственную, страшную логику, которую я в нём видела. Я просто знала. Он вернулся. Охотится. Ищет новых кукол для своей коллекции.

«Значок и табельное. Сдаёшь сейчас. Ты не только снята с дела об убийстве, — голос Стэнтона не оставляет щелей, — ты отстранена. Я не хочу тебя видеть, пока всё это дерьмо не осядет. Ты выставила весь отдел сборищем идиотов, которые дали жертве насилия порушить два расследования. Вон. До конца недели. А там посмотрим».

Я стою, не двигаясь, превращаясь в памятник собственной ошибке, пока его слова, тяжёлые и окончательные, бьют по мне, как камни. Несвязанные дела. Отстранение. Вынужденный отпуск. Каждое — гвоздь в крышку той самой коробки с вырезками.

«Но, шеф…»

Диллон хлопает меня по бедру — не для поддержки, а чтобы прервать. Молча, почти с сочувствием, качает головой. «Пошли. Я тебя провожу».

Холодный уличный ветер бьёт в лицо, и я жадно глотаю его, как противоядие от удушья кабинета.

«Я была так уверена… что это он», — выдыхаю я, и голос тонет в рёве города. Стыд жжёт изнутри.

Он резко берёт меня за руку и притягивает к себе. Не просит, не предлагает — просто делает. И я разрешаю. Падаю лицом в его грудь, в запах кожи, кофе и чего-то острого, почти металлического. Его утешение — новая, неисследованная территория в этой войне, что мы ведём. И я не могу врать: мне это нравится. Слишком. Мне нравится, как его тело, твёрдое и реальное, гасит внутреннюю дрожь. Его тепло обволакивает, создавая хрупкую, обманчивую иллюзию безопасности. Впервые, кажется, за всю жизнь, я позволяю мышцам расслабиться, позволяю кому-то держать на себе всю тяжесть моего падения.

Этот миг покоя длится три удара сердца. Потом он отстраняется и, положив руку мне на спину, решительно подталкивает к моей машине.