Рассказы о следователе Колосове - Георгий Иванович Кочаров

— Товарищи! — сказал он. — Дело может оказаться серьезным. Прошу к следам не подходить. А мы сейчас начнем осмотр по всем правилам…　

Осторожно влезли в дом через окно. Стало ясно — в доме кто-то похозяйничал. Ящики старинного самодельного комода были выдвинуты, и вещи из них валялись на полу. В большом сундуке все было перевернуто. Ни копейки денег в доме не оказалось. Но не это нас поразило. В доме не было Савельича. Человек хоть и не иголка, но когда сталкиваешься с таким необъяснимым делом, начинаешь искать по всем углам. Мы даже в русскую печь заглядывали…　

Все, что происходило в доме, сразу же становилось известно тем, кто был снаружи, а собралась тут едва ли не вся деревня. Весть о том, что дом ограблен, а Савельич исчез, взбудоражила весненцев.　

— Но позволь, — заметил я, перебивая Колосова, — ведь дверь была заперта изнутри, а окно взломано снаружи. Значит, когда грабители проникли в дом, Савельич мог быть только там?　

— Вот именно, — ответил Колосов.　

— Но как же так, — начал горячиться я, — вор не стал бы, если он убил Савельича, вытаскивать труп через окно.　

— Это, конечно, было маловероятным, но нуждалось в проверке, — сказал Колосов. — Мы вышли из дому и услышали сразу сотню вопросов и советов.　

— Может, его в воду бросили, — предположил кто-то.　

Однако это исключалось. Никаких следов ног или волочения тела на песчаном откосе и берегу не было.　

— Вы сыщики, ученые, — вдруг сказала какая-то бабка. — Чем линейками землю мерить, Хорька бы взяли. Следы-то его, Хорька. Когда я его с курой своей поймала, то по этим же следам нашла. С елочкой. Один он на деревне следы такие оставляет.　

Попросили мы Петровича привести Хорька. Минут через пять его привели.　

— Чего еще? — спросил он осипшим от водки голосом.　

— Ничего! — загудели в толпе. — Снимай сапоги, душегуб!　

Хорек увидел следы и, сразу все поняв, побледнел.　

— Братцы, не виноват я, не виноват, — хрипло бормотал он. — Хоть что хотите со мной делайте, не виноват. В хатенку я, правда, забрался, деньги думал найти, но и гроша ломаного нету у старика…　

— Ты не прикидывайся, — строго сказал Петрович. — Куда тело схоронил?　

— Поверьте, братцы! Его и пальцем не тронул и не видел, — плаксиво запричитал Хорек. — Я и в дом-то полез, думал, старик богу душу отдал. Из дому ведь вчера он не выходил. Я по двери сразу определил. Полез, дай, думаю, деньги возьму, пропадут все едино…　

— А может, он его в сарайке спрятал, — предположил кто-то.　

Но и сарай был пуст. Правда, вся его левая половина под потолок была засыпана землей. Хорька подвели к сараю.　

— Здесь, что ли, засыпал Савельича? — спросили его.　

Хорек молчал, тупо глядя на земляную гору.　

— Да нешто можно за ночь такую гору насыпать? — удивился кто-то. — Ее и за двадцать не наворотить.　

Землю быстро разгребли, но и под ней Савельича не было.　

И тут меня осенило. Бывает так: какая-то деталь все ставит на место. А деталь простая. В усадьбе старика никаких ям, откуда выбиралась бы земля, не было. Значит…　

— Товарищ Щербаков, — сказал я. — Полагаю, что нужно возобновить осмотр в доме.　

— А что искать там будем, товарищ Колосов? — спросил он в тон.　

— Погреб, — ответил я.　

И мы его нашли. У железной кровати Савельича. Вход в погреб нехитро маскировал плетенный из веревок коврик, прибитый к крышке. Спустившись в погреб с керосиновой лампой, мы сразу же увидели Савельича. Он сидел с карандашом в руке, уткнувшись головой в какие-то бумаги. Старик был мертв: годы взяли свое.　

Бумаги при ближайшем рассмотрении оказались толстыми самодельными тетрадями. В них день за днем Савельич вел запись всех полтинников, полученных за перевоз. День за днем, больше восьми лет, с 1944 года и по день своей смерти. И знаешь, что было написано на каждой тетради?　

— Трудно представить, — ответил я. — Ведь до такого учета мог додуматься только сверхскопидом.　

Колосов посмотрел на меня с сожалением и тихо сказал:　

— На каждой из пяти тетрадей корявыми буквами было выведено: «Деньги, на которые надо построить дом для ребят, у которых фашисты убили отца».　

Я был поражен и пристыжен.　

— Кстати, — продолжал Колосов, — когда пересчитали деньги, лежавшие в деревянном сундучке под столом, то сумма до копейки сошлась с записями в тетрадях. Оставалось только неясным, на что жил Савельич.　

Говорят, что, узнав все это, раскаялся в своих грехах беспутный Хорек. Он понял, что из-за него, из опасения, что он может отнять дом у детей и разрушить цель его жизни, старик ночами рыл погреб.　

Хоронить Савельича вышли все. И первыми за гробом шли дети, те самые, с которых он не брал за перевоз…　

…Когда я вошел в купе, пожилой мужчина уже спал, а малыш укладывался с мамой на полке.　

Уже раздеваясь, я услышал его шепот:　

— Мама, хорошо, что ты отдала деньги. Теперь я всем скажу правду, сколько мне лет. А этого дяденьку в очках не высадят? Ведь он обманул, что не курит…　

КОНЕЦ ОДНОЙ ИСТОРИИ

Заходящее солнце последний раз осветило многоцветные по осени макушки деревьев в старом парке. Начало смеркаться, а в увитой поредевшим плющом беседке трое продолжали неторопливый разговор о разных случаях из жизни. Врач, инженер и следователь— им было о чем рассказать друг другу.　

— Нехорошая у вас профессия, Александр Иванович, неприятная, — обратился один из собеседников к следователю Колосову. — Мало вы светлого видите. Ведь все время имеете дело с человеческим мусором. Колосов улыбнулся.　

— Плохих профессий нет. Ну, а насчет мусора… Бывает, конечно, мусор. Но ведь должен же кто-то нашу землю от него очищать. Кстати, сейчас за это весь народ взялся. Однако встречается у нас и такое… — Не окончив, он махнул рукой. — Не люблю о делах на отдыхе говорить. Но раз задели мою профессию, расскажу вам об одном случае. Не забыть мне его никогда.　

Москва только отпраздновала День Победы. А через несколько дней порог моего кабинета переступил ничем не примечательный человек с острой седой бородкой.　

— По важному делу к вам пришел, товарищ следователь. Имею нехорошие подозрения.　

Настроение у меня было радужное, и, говоря по правде, ни о каких «нехороших подозрениях» слушать не хотелось, но ничего не поделаешь: редко к нам приходят о хорошем говорить.

Между тем посетитель продолжал:　

— Валуев моя фамилия, Павел Никитич. Много уж лет живу я