Рассказы о следователе Колосове - Георгий Иванович Кочаров

в одной квартире с Надеждой Алексеевной Агарковой. Славная она женщина и добрая соседка. Больна только очень: сердечница, да и другие болезни к ней привязались. Без конца неотложку вызывал. Не раз она между жизнью и смертью была. Но живет. Мыслью сына увидеть живет. Он с первых дней войны ушел на фронт. Прекрасный парень, на глазах моих родился и рос. А мать так любил, что крепче этой сыновней любви я, хоть мне и за шестьдесят, не знаю.　

Старик нахмурился.　

— Так вот, подозрение у меня есть, что не увидит Надежда Алексеевна сына.　

— Почему? — удивился я. — Война ведь кончилась.　

— Кончилась, — подтвердил Валуев. — Думаю, что и Василий кончился.　

— Как кончился? — не понял я.　

— Погиб, думаю, Вася, а письма не он, кто-то другой пишет.　

— Расскажите понятней, — попросил я. — Какие письма?　

— Обыкновенные. Треугольники с полевой почтой. Да только дело вот в чем: приветов мне в письмах давно уж нет — года два. А раньше были. Вася не может мне приветов не посылать, кто-то другой письма пишет.　

Я начал сердиться. Нашел, думаю, старик куда жаловаться, что ему приветов не посылают.　

Валуев, видимо, заметил это и, испугавшись, что я не захочу выслушать его до конца, быстро продолжал:　

— Не подумайте, что я по одним приветам определяю. Вот, поглядите сами, — и протянул мне фотографию.　

Большими ясными глазами с фотоснимка спокойно смотрел совсем еще молодой человек, на котором как-то странно неуклюже сидели форма майора и большая, не по голове фуражка.　

— Это и есть Василий, — сказал Валуев.　

— Ну и что? — спросил я.　

— Эту карточку Надежда Алексеевна получила от него вчера. Видите, написано: «Дорогой маме. С праздником Победы!» А теперь взгляните на это.　

И Валуев протянул еще одну карточку. На меня опять своими ясными глазами смотрел Василий. На нем была футболка. Красиво лежали зачесанные назад светлые волосы.　

— Внимательно посмотрите на обе сразу, — попросил Валуев.　

Не совсем понимая еще, в чем дело, я выполнил его просьбу. И тут начал догадываться. На обеих фотографиях Василия Агаркова был одинаковый дефект: небольшой угольничек чуть выше верхней губы справа.　

— Вы предполагаете, что последний снимок смонтирован из старого?　

— Угадали, товарищ следователь. Только не предполагаю, а знаю наверное, потому что сам фотографировал Васю перед тем, когда он в военкомат пошел, а негатив нечаянно поцарапал, отсюда и угольничек.　

История начинала казаться мне интересной. Однако вывода о том, что Василия нет в живых, по этой царапине, конечно, делать нельзя было.　

— Скажите, — обратился я к Валуеву, — а вы письма Василия видели?　

— Как же! И видел и читал: Надежда Алексеевна давала…　

— Так чьей же рукой они написаны?　

— Василия, Васькиной рукой. Но только не он их писал. Не такой он был человек, чтобы приветов мне не передавать.　

Интерес к рассказу Валуева начал пропадать. Как могли подозрения, основанные на маленьком угольничке, соперничать с подлинными письмами?　

— Ну, допустим, вы правы, — сказал я, — и письма пишет не Василий. Какой и кому смысл их писать?　

— Не знаю, молодой человек, не знаю. Разве мне, старику, в таких вещах разбираться? Может, кто задумал имущество Надежды Алексеевны после ее смерти захватить, а может, еще что… Но только не чистое это дело, не чистое…　

Пытаясь убедить меня в этом, Валуев сильно разволновался. Я как мог успокоил его и, взяв адрес Василия Агаркова, обещал во всем разобраться.　

Неделю спустя из части, где служил Агарков, в ответ на мой запрос пришла телеграмма: «Прошу заявлению Валуева мер не принимать днями делами службы буду Москве сообщу подробности замполит Гуреев». Телеграмма походила на головоломку. Неясно было, какие меры меня просили не принимать и что за подробности собирается сообщить неведомый замполит Гуреев. Ведь он мог протелеграфировать всего два слова, чтобы исчерпывающе ответить на мое письмо. Случай, которому я поначалу не придавал большого значения, принимал какой-то странный оборот.　

Колосов замолчал и осторожно освободил из липкой паутины запутавшегося там муравья.　

— Что же дальше? Дальше-то что было? — нетерпеливо спросил врач.　

— Дальше началось самое интересное, — медленно продолжал Колосов. — Приехал подполковник Гуреев. Он оказался очень симпатичным человеком. Пока мы бродили с ним по московским улицам, он рассказал историю, которая так поразила меня, тогда еще совсем молодого следователя, что хоть и много лет с тех пор прошло, а помню ее как сегодня. Так и передам ее вам от имени замполита Гуреева…　

— Вы, — начал он, — насколько я понимаю, интересуетесь Кравцовым…　

— Кравцовым? Каким Кравцовым? — удивился я. — Меня интересует Агарков, майор Василий Агарков, который служит в вашей части. В своем письме я ведь спрашивал именно о нем.　

Ответ Гуреева прозвучал несколько неожиданно для меня.　

— Майора Василия Агаркова я совсем не знаю. Да и не мог его знать, потому что он — не удивляйтесь, — будучи лейтенантом, погиб еще до сформирования части, где я замполитом. Но о жизни его знаю почти все от майора Кравцова — хорошего офицера и коммуниста, с которым вместе служу около двух лет…　

В небольшой комнате одной из уцелевших школ только что освобожденного Ростова, наскоро оборудованной под госпиталь, лежали два офицера — лейтенанты Агарков и Кравцов. Бок о бок дрались они с начала войны в одном полку и были ранены в одном бою. Рана Кравцова не вызывала опасений, но состояние Агаркова было угрожающим. Это хотели, да не могли скрыть госпитальные врачи. Чувствовал, что недолго осталось ему жить, и сам Агарков. Когда сестра делала ему бесконечные уколы и неестественно весело говорила, что будет еще плясать на его свадьбе, Агарков, еле шевеля бескровными губами, отвечал: «Не надо, сестрица, не надо. Я смерти не боюсь…»　

— Не боюсь я смерти, — повторял он и Кравцову. — Своей не боюсь…　

Как-то ночью Агарков тихо позвал Кравцова:　

— Коля! Друг ты мне? Скажи, друг или не друг?　

— Конечно, друг, Василек. Ты поспал бы лучше…　

— Успею, Коля, успею. — Агарков посмотрел на Кравцова долгим, пристальным взглядом и чуть слышно добавил — Скоро уж, скоро засну. Только вот что,　если не проснусь больше, просьба к тебе будет. Одна только просьба. Выполнишь?　

— Ну о чем ты, Вася? Не ко времени такой разговор затеял…　

— Не перебивай, — попросил Агарков, — ответь мне, выполнишь или нет?　

— Конечно, выполню. Да о чем ты?　

Агарков с большим усилием (нелегко, видимо, давалось ему каждое слово) продолжал:　

— Мать у меня, Коля, очень, очень больная… Жизнь была трудной, отца моего похоронила, когда я еще «папа» говорить не мог. Одна осталась… Всю жизнь в меня вложила, в меня… Мечтала, что изобретателем буду. Техникой