Дом кости и дождя - Габино Иглесиас

– Нет уж. Ты просто спятил, чувак. Я выхожу из игры, – сказал Пол. Мы все посмотрели на него.

– Дай ему договори…

– Нет, не надо, – оборвал меня Бимбо. – По правде говоря, все идет, как и должно идти. Я все понял. Я доведу дело до конца один, если придется. Я хотел отомстить за мою мать, но теперь я хочу отомстить за нее и за Хавьера.

– Я тебе уже сказал, что я с тобой, старик. –  Я понятия не имел, хотел ли я этими словами утешить Бимбо, или показать Полу, что он трус и плохой друг, или донести до призрака Хавьера, что я хочу, чтобы ублюдки, которые убили его, заплатили за то, что сделали. Мне было все равно. Все пошло наперекосяк.

– Дальше без меня. – Пол поднял руки. Впечатление было такое, будто он пытается остановить стаю собак. Он отступил на несколько шагов. – Вы все спятили, – он показал вниз на Ла-Перлу. – Я все понимаю, Бимбо. Правда. Но нам это не потянуть. Ты всегда говорил, что на улице есть разные уровни, а теперь ты собираешься спуститься нахер на последний из них и устранить парней Папалоте без… почти без помощи твоего дядюшки и нас троих? Tú estás loco pa’l carajo, tipo [46]. Нетушки, дальше без меня. Я на это не гожусь. Извини.

Пол развернулся, сделал несколько шагов, наклонился, чтобы положить правую руку на стену и спрыгнул. На секунду он исчез из поля зрения. Солнце быстро исчезало за горизонтом, и мир темнел, как и наши души. Все молчали. Потом появилась голова Пола. Он шел вверх по склону холма, удалялся от стены. И ни разу не оглянулся.

Голоса в моей голове сходили с ума.

Хавьер мертв.

Еще два чувака.

Когда ад стал предметом наших разговоров? Это было невозможно. Я должен отговорить Бимбо от этого.

– Этот… этот твой план, – сказал Таво, сделав еще один глубокий вдох. Его голос заставил меня сосредоточиться на чем-то ином, чем на шуме в моей голове. – Я хочу его знать. Я не хочу, чтобы ты выполнял его в одиночестве, но если у тебя нет хорошего плана… не знаю, Бимбо, это слишком.

– Слишком, – сказал Бимбо.

Я хотел, чтобы он добавил что-нибудь еще. Мне требовалось услышать что-нибудь убедительное. Я хотел услышать, что у его дядюшки уже подготовлена армия, готовая к бою, а мы можем пересидеть это. Я хотел, чтобы Пол вернулся и извинился за то, что вел себя как последний мудак, и сказал бы, что остается – со своими братьями, – несмотря ни на что?

Но Бимбо молчал, обводил взглядом разноцветные дома внизу. Таво посмотрел на океан, волнующийся под темными тучами. Я знал, он чувствует почти то же, что и я. А может быть, он думает, не вернуться ли ему в Нью-Йорк, не оставить ли позади всю эту хрень. Я посмотрел на горизонт, на нечеткую линию, за которой всегда прятался остальной мир, всегда ждал. Я увидел последнюю дольку солнца, исчезающую за горизонтом. Даже солнце не хотело оставаться здесь ради этого.

На улицах все еще были люди, несколько семей с детьми собирались уходить домой, а кто-то только приехал в Старый город Сан-Хуана, чтобы погулять и выпить в последний день перед штормом. Обе эти группы принадлежали к иному миру, чем тот, к которому принадлежали мы. Мы стали частью чего-то ужасного, чего-то такого, от чего никто из нас не мог уйти. Темнота, к которой мы обычно относились как к предвестнице чего-то хорошего, теперь ощущалась как угроза.

Бимбо глубоко засунул руку в карман и вытащил оттуда цветные бусы. Красные с черными. Он распутал их, одни дал мне, другие Таво.

– Что это? – спросил я.

– El camino lo abre Elegguá, – сказал он. – Потом он посмотрел на Таво. – Элегуа – это Ориша, который открывает все пути. Он двигается медленно и делает то, что требуется. Мы сделаем то же самое. Бусы – для защиты. Даже если вам кажется, что это глупо, пожалуйста, носите их.

Мы с Таво одновременно надели через головы бусы себе на шеи. Бимбо наклонился и положил еще одни бусы на стену.

– Это для Хавьера, – сказал он. У Бимбо были еще бусы, но он ничего про них не сказал, просто вернул в карман.

Мы постояли на стене еще несколько минут, смотрели на лежащие на стене бусы, не желая принимать их смысл. Хавьера убили. Боль от этого была такая сильная, она проникала в каждую мысль, какая приходила мне в голову.

Немного спустя Бимбо заговорил.

– Ты, Гейб, все еще думаешь о той истории, что мы слышали, – о том существе, которое пожирает трупы после сильных штормов?

– Думаю, Б. Все время думаю.

– Так оно всегда и происходит. Кто-то всегда пытается сожрать тебя, ты знаешь об этом? Нас окружают акулы, даже когда мы ходим по твердой земле.

Я понятия не имел, что он хочет этим сказать, но мне не понравились его слова.

– Надвигается ураган, – сказал он. Он был прав. Над нами и у неба над океаном был зловещий вид. – Его назвали… Мария. Ураган, возможно, остановит все, и весь остров погрузится в темноту на несколько дней, если не недель и месяцев. Как и всегда. В этой темноте мы превратимся в акул. Мы будем акулами за мою мать, так? За Хавьера.

– Так, – сказали мы с Таво. И добавить было нечего.

10. Гейб

—

Наталия

Слезы

То, что может гореть

Шесть голов в багажнике

Сжечь их нахер дотла

Выехав из Старого города, я вдруг понял, что еду к дому Наталии. Как только я понял, куда направляюсь, все встало на свои места. Я чувствовал себя грязным, словно ко мне прилипло что-то темное и мерзкое, и я не хотел везти это домой. Не хотел я везти это и в дом Наталии, но знал, что если кто и может улучшить мне настроение, то только одна она.

Наталия умела доходить до сути вещей, которые меня беспокоили. Она говорила, объясняла, задавала вопросы, а потом открывала мне какую-то внутреннюю истину, которая все это время ускользала от меня. Нередко она удивляла меня в ходе этого процесса тем, что может быть удивительно умной и каким-то образом делать умнее и меня, когда я с ней. Она не то чтобы внедряла мне в голову какие-то мысли, скорее уж просто умела удалять оттуда всякий мусор, который нередко тормозил мой мыслительный процесс. А еще у нее были инструменты, с помощью которых она умела доставать то, что обитало в глубине.