Веронская насмешница - Кристина Додд

– Послушай, Яго, с тех пор, как тебя ранили, прошло много лет, во время которых Кэлли отлично обходился без твоих заботливых советов. Ну ладно, не отлично, а достаточно хорошо, – тут она отложила нож, – особенно если не учитывать, как во дворце готовят. – Ее взгляд скользнул ко мне. – Надеюсь, дорогая Розалина, твое появление улучшит ситуацию.

Возможно, это удивит вас, благосклонный читатель, но мой норов внезапно возобладал над тактичностью… и тактичность была повержена.

– Даю вам слово, герцогиня, – должно быть, по моему тону мама о чем-то догадалась и потому покачала головой, – что, как только я стану госпожой этого замка, ситуация немедленно улучшится за счет изменения списка гостей. – И я ответила Лукреции чарующей улыбкой, которая ни в чем не уступала ее собственной. Вероятно, даже превосходила.

Мама уронила голову на руки. Лукреция одобрительно кивнула.

– Именно это я надеялась от тебя услышать, милочка. Ведь наш племянник зовет к столу плебеев, которым лучше бы трапезничать где-нибудь на мостовой. А если попенять ему за это, твердит о своем долге перед гражданами Вероны. – Она сделала жест в сторону Кэла, и в ее приветливом голосе зазвучали нотки симпатии: – Предвосхищаю, как ты будешь направлять его, самое малое, в том, что касается порядков в доме. – Тут она взялась за нож и снова принялась терзать несчастного павлина.

Я не верила своим ушам. Она не поняла, что ее оскорбляют. Мое презрение ее не задело. Я окинула взглядом собравшихся за столом и увидела на всех лицах то же ошеломленное выражение, что, наверное, красовалось на моей собственной физиономии. Те, кто прежде сталкивался с герцогиней Лукрецией, смотрели на меня с сочувствием. Папа улыбался мне, мама до сих пор порицающе хмурилась, а на лице Кэла застыло то самое ровное выражение, за которым, как мне уже было известно, что-то пряталось. Наверно, этот его лающий смех. Надо мной.

Проклятье, как же мне надоело вечно попадать впросак!

– Неужто я пренебрег упоминанием, что Лукреция толстокожая, как морская корова? – спросил призрак.

– Пренебрегли, – кратко проинформировала я.

– С ее супругом та же история, и чувства юмора им обоим Бог не дал. Так что шуток от них можешь не ждать.

– Она разговаривает сама с собой? – уставился на меня герцог Яго. – Это, знаете ли, признак безумия.

Я поймала себя на том, что перевожу дыхание. Его замечание было вполне в духе сегодняшнего вечера, который сплошь состоял из идиотских реплик, так что и переживать не из-за чего.

То ли мы с нонной Урсулой схоже мыслили, то ли вдовствующая княгиня просто услышала мои думки так же, как слова призрака, в любом случае она с блеском в глазах вздернула подбородок, поглаживая тяжелый набалдашник своей трости. А потом наклонилась ко мне и проговорила:

– Рози, ты подкинула мне отличную идею. Хватит с нас питания и общения, я скажусь усталой, а ты предложишь мне помощь, чтобы добраться до дивана, пока я в обморок не грохнулась. Идем, поищем укромное местечко, где не будет чужих ушей.

Глава 20

Нонна Урсула не стала дожидаться моего ответа: ясно же, что я поступлю, как она велит.

Ведь все должны вести себя именно так.

– Я устала, – провозгласила она. Немедленно стало тихо, все мужчины повскакивали, все взгляды устремились к ней. Собравшиеся, затаив дыхание, ждали продолжения (распространяет ужас, как крестьянин навоз по полю разбрасывает, вспомнилось мне), но княгиня просто улыбнулась, продемонстрировав все свои крепкие зубы. – Рози мне поможет. Спокойной ночи.

Общество за столом обмякло, будто избавившись от жуткого напряжения. Я понимала, что помочь вдовой княгине подняться будет ошибкой, но все равно нарвалась на ее неизбежное раздражение:

– Подай мне руку, девочка, подай руку! Сколько, по-твоему, я способна простоять сама?

– Синьора, я не могу делать никаких предположений о силах и выносливости дамы вашего возраста, – сказала я и философски добавила: – Зато постараюсь никогда не подвергать себя угрозе взаимодействия с вашей тростью.

– В таком случае помоги мне встать, а я обещаю, что не пущу ее в ход. – Общими усилиями мы привели старуху в вертикальное положение. Проходя мимо сына, она отвесила тому легкий подзатыльник и велела: – Возвращайся завтра поутру и жену приводи.

Я подумала, что герцог Яго не посмеет не подчиниться прямому приказу грозной матери.

Мы медленно пошли по коридору.

– Сюда! – Нонна Урсула указала на маленькую уютную комнатку.

Когда мы туда вошли, я вдруг поняла, что за ней начинается другая комната, побольше, с кроватью, застеленной ткаными покрывалами и мехами. У богато изукрашенного изголовья громоздились кучей подушки. Большое створчатое окно состояло из многочисленных тяжелых мутноватых стеклышек, пропускавших дневной свет. Такое окно говорило о богатстве обитателей дворца даже больше, чем портреты, статуи и экзотические растения.

– Тут у вас гостиная и спальня? – спросила я.

– Совершенно верно. Я не в силах штурмовать лестницы, а здесь нахожусь в центре событий и могу следить, чтобы в доме все шло как положено. Закрой дверь, – добавила старая княгиня. – Тут нет ни скрытых глазков, чтобы подглядывать, ни потайных ходов, так что ничто не помешает нам спокойно поговорить. – Она попыталась опуститься в удобное кресло и покачнулась.

Я подскочила, поддержала ее и помогла сесть, подложив под голову подушку.

– Ты умеешь заботиться о стариках, – заметила она и устало опустила веки.

– Я помогала нянюшке с моим дедушкой Капулетти, когда тот угасал.

– Раздражает, что меня стало утомлять общество, что я не слышу слов и уж тем более не улавливаю нюансов, что приходится напрягаться, пытаясь что-то разглядеть. – Нонна Урсула открыла глаза. – Но я вижу и слышу презрение своего сына. Он как бочонок квашеной капусты, от которого смердит уксусом, подойдешь, и от соли скулы сводит, рот кривится, а вонь такая, что нос заткнуть хочется.

Я ознакомила ее с квинтэссенцией папиной философии:

– Каждый старается по мере сил. К сожалению, среди людей попадаются настоящие червяки, которые, как ни стараются, способны только робеть и позориться.

– Возможно, – горько улыбнулась нонна Урсула. – И все же я – его мать и в ответе за то, что он робеет и позорится.

– Она всегда винила себя за его никчемность. – Разумеется, Эскал-старший был тут как тут. – Но я-то помню, что он родился полный жалости к себе и без капли любви и сострадания к другим. Всегда таким был.

– Он покамест живой, – ответила я им обоим, – и может исправиться.

– Дай-то Бог, – ответили они оба, хотя ни один явно