Храмы веселья - Кейт Аткинсон

пошло, «гребаный» – слово, с которым она, конечно, не была знакома до Франции, а вот там уже слышала много раз. Пациенты in extremis[41] склонны к непристойностям, а умирающие не всегда так чинны, как людям хочется думать.

В приукрашенных рассказах ее коллег-медсестер в тех бесконечных дневниках все мужчины были бодры и веселы, даже самые изувеченные, даже на пороге смерти. Гвендолен считала, что молчаливое страдание – занятие для святых, а не для солдат. В чем добродетель молчаливой смерти – уйти под воду, погрузиться в грязь? Или жить дальше, ампутантом после газовой гангрены, с телом, освежеванным или изрезанным в лапшу артиллерийским огнем?

«Простите, сестра… Простите, сестра… Простите, сестра… Простите, сестра». Она рассмеялась и сказала: «Удачи, ребята». Некоторые – большинство – вернутся в строй через несколько недель. Некоторые – многие – будут мертвы или тяжело ранены к концу года. Она могла бы плакать о них, но какой толк от слез?

Ветеран перешел на «Пребудь со мной» – непростая вещь для корнета. Этот гимн играли на хрипящем церковном органе на похоронах матери. От мрачного репертуара корнетиста Гвендолен приуныла. Душевный подъем, вызванный шопингом, улетучился: ее покупки были оплачены нескончаемыми тюками колючей проволоки, а это, по сути, ничем не отличалось от наживы на поставках оружия и боеприпасов. Отец знал, что у него руки в крови. Было жестоко с его стороны передать дочери отравленную чашу, подорвать новообретенное ощущение свободы. Она ошиблась: та война никогда не будет повержена. А даже если и будет, придет другая и наложится на память об этой.

Надо держаться бодро, решила она. И еще нужно дать бедняге-музыканту немного денег. Она рылась в сумочке в поисках кошелька, и вдруг на нее налетел кто-то – женщина – и сбил с ног. Растянувшись во весь рост на тротуаре, Гвендолен закричала – больше от испуга, чем от боли. Ошеломленная столкновением, она не сразу поняла, что оно было намеренным – ее ограбили! У нее вырвали сумочку. Только сегодня утром, в машине возле тюрьмы Холлоуэй, Фробишер предупреждал, что в последнее время у женщин часто вырывают сумки. Какая же она дура, что не смотрела в оба.

Лежа плашмя, ненадолго оглушенная, она смотрела, как ее потрепанная старая шляпа-клош катится на дорогу и превращается в блин под колесами велосипеда мальчишки из мясной лавки. Несколько пешеходов обогнули Гвендолен и прошли мимо. Так вот какой ты, Лондон, подумала она.

* * *

– Боже, мисс Келлинг, – сказала миссис Бодли, когда Гвендолен вернулась в «Уоррендер» после приключения на Риджент-стрит. – Что с вами случилось?

Гвендолен догадывалась, что выглядит ужасно. Она ударилась скулой о тротуар, и та наверняка уже начала синеть; фонарь под глазом неизбежен. На одном чулке зияла уродливая дыра, кожа туфли ободрана, юбка испачкана чем-то неприятным. Хорошо хоть, что все это старое, поношенное.

Какой-то мужчина помог ей подняться на ноги – или, скорее, ловко поднял ее – и отрывисто спросил, все ли с ней в порядке. Не повредили ли ей чего-нибудь?

– Только чувство собственного достоинства, – ответила она.

– Они унесли вашу сумочку – вместе с деньгами, надо думать.

– Они?

– Их было двое, женщины. Позвольте подвезти вас куда-нибудь. Моя машина припаркована за углом на Кондуит-стрит.

Надменно поднятая бровь умудрилась придать этому простому предложению циничный оттенок.

В обычных обстоятельствах Гвендолен воспротивилась бы – принять предложение подвезти от незнакомого мужчины в незнакомом городе можно счесть верхом безрассудства, – но сейчас, когда она встала на ноги, у нее закружилась голова, очевидно от потрясения. И еще, он прав, у нее не осталось денег на такси. Впрочем, в кошельке все равно было так мало, что воров ждет жестокое разочарование.

Мужчина, предлагающий ее подвезти, был элегантно одет, на грани щегольства, хоть и держался с мрачностью, привлекательной для некоторых – нет, многих – женщин (и особенно сестер Бронте). Тем не менее казалось маловероятным, что красивый мужчина в элегантной машине (прилагательные взаимозаменяемы) планирует похитить Гвендолен, поэтому она сказала:

– Спасибо, это очень любезно с вашей стороны.

Его машина действительно стояла за углом. Заднее сиденье занимала собака, большая немецкая овчарка, похожая на волка. Она окинула Гвендолен равнодушным взглядом. Именно такую собаку ожидаешь увидеть у подобного человека.

Сам автомобиль оказался великолепным зверем. Гвендолен ничего не знала о машинах, но была способна оценить красивую вещь. И еще она узнала фигурку летящего аиста на капоте, потому что такая машина была у Айрис Шторм, главной героини «Зеленой шляпки». Только в романе машина желтая, а эта – цвета сливок.

– «Испано-сюиза», – сказала Гвендолен.

– Я впечатлен. Большинство женщин не отличают одну марку машины от другой.

То, как он сказал «большинство женщин», граничило с пренебрежением.

Несколько минут они ехали молча.

– Прошу прощения. Среди всей этой драмы я забыла представиться. Меня зовут Гвендолен. Гвендолен Келлинг.

Он не представился в ответ, и она задумалась, не хочет ли он сохранить анонимность по какой-то причине, – может быть, он знаменитый киноактер и желает остаться инкогнито? Или преступник, избегающий опознания? Или просто проявляет грубую замкнутость, как положено Хитклиффу? Она знавала несколько таких. Гвендолен нравились открытые, оптимистичные мужчины.

В конце концов он ответил:

– Нивен. Меня зовут Нивен.

– Приятно познакомиться, мистер Нивен.

Ее спаситель говорил с легким шотландским акцентом. Кельтский акцент – еще один атрибут, неотразимый для некоторых женщин. Сисси, подруга Гвендолен, часто шутила, что боится не устоять и выйти замуж за любого ирландца, который с ней заговорит. К счастью, ни один не заговорил. Чтобы покорить Гвендолен, акцента было совершенно недостаточно.

Спаситель довез ее прямо до «Уоррендера», не похитив, и помог выйти из машины. Гвендолен поймала его быстрый оценивающий взгляд на себя, на свою поношенную одежду, уродливую прическу. Волосы она обрезала (кое-кто сказал бы «обкорнала») сама хирургическими ножницами на фронте и с тех пор так и не научилась пристойно укладывать. Что ж, не одна она устала от непрактичных ритуальных действий, которые положено выполнять даже во время войны, если ты женщина.

– «Уоррендер», – сказал он, прочитав название над дверью.

Казалось, его рассмешила табличка, гласящая, что это отель «Только для дам».

– Вы живете в монастыре, – сказал он не без сарказма.

– Всё лучше, чем в борделе, – ощетинилась она. Он долго смотрел на нее. Она решительно отказывалась смущаться.

– Вы ведь оправитесь? – спросил он.

– Чашка горячего сладкого чаю, и я буду как новенькая. – Боже, звучит как одна из тех бодрых медсестер-мемуаристок, которых она всю жизнь высмеивала. Гвендолен обрадовалась, что наконец можно уйти. Ей было стыдно – этот человек увидел ее слабой и униженной,