Храмы веселья - Кейт Аткинсон

Ингрэм была «приходящая» – то есть женщина, прислуга, – и в доме всегда пахло чистящими средствами: «Брассо», нашатырем и полиролью – ароматами, неведомыми в жилье Фреды в Рощах. Комнаты на первом этаже были отделаны дубовыми панелями до половины, а полы – из чего-то под названием «паркет»: прочные, блестящие, совсем не то что рваный линолеум дома у Фреды.

У Ингрэмов был невероятно плодоносный сад. «Сад неземных наслаждений», – называл его мистер Ингрэм и смеялся. Фреда угадывала, что он на что-то намекает. Он это любил. Особым театральным голосом цитировал Шекспира, Диккенса, Вордсворта: «Зима тревоги нашей позади. К нам с солнцем Йорка лето возвратилось…»[43] или «То, что я делаю сегодня, – это лучше, неизмеримо лучше всего, что я когда-либо делал»[44]. Он выдерживал паузу в пару секунд, ожидая, поймает ли Фреда отсылку, а когда (неизбежно) становилось ясно, что нет, он объяснял. Должно быть, он целыми днями занимался тем же в частной школе для мальчиков, где преподавал. Это было невероятно скучно, но за допуск в размеренную домашнюю жизнь Ингрэмов приходилось платить.

Флоренс посещала школу для девочек при женском монастыре, потому что Ингрэмы были католики. Они удочерили Флоренс еще младенцем. Фреда много лет старалась облагородиться, чтобы Ингрэмы сочли ее столь же достойной удочерения, но они так и не клюнули.

Ингрэмы нашли ребенка через религиозное агентство по усыновлению, и девочку доставила к ним монахиня под покровом ночной тьмы. Флоренс подкинули на крыльцо католического монастыря, в метель, когда ей было всего несколько часов от роду. «Не напоминает ли это нам слегка „Оливера Твиста“?» – сказал мистер Ингрэм. («М-м-м», – промычала Фреда уклончиво. Она слышала название «Оливер Твист», но думала, что это такое печенье.)

«По крайней мере, не исключено, что мать Флоренс была католичкой», – сказала миссис Ингрэм, будто это смягчало грех отказа от ребенка. (Дункан называл католичество «поповскими бреднями», а про себя говорил, что «отпал», и Ванда фыркала со смеху: «Теперь это так называется?»)

Тайна собственного рождения – рождества – завораживала Флоренс. Откуда она взялась? Ей нравилось воображать, что Ингрэмы оберегают ее, укрывая от всего света, пока она не сможет заявить права на законное наследство. «Может, даже на трон где-нибудь», – размышляла она. Фреда не хотела развеивать надежды Флоренс, указывая, что та, скорее всего, просто была прискорбной ошибкой своей настоящей матери. («Дитя любви», – сказала Ванда, когда Фреда поведала ей о подруге. «Байстрючка», – прямолинейнее сформулировал Дункан.)

Она даже научила Флоренс ездить на велосипеде. На день рождения родители подарили той отличный дамский «Рэлей» с открытой рамой, которому Фреда ужасно завидовала, но так и не смогли заставить дочь сесть в седло. Флоренс училась целую вечность, шатко петляя из стороны в сторону, и Фреде пришлось врать родителям подруги, скрывая, сколько раз та упала. Но в конце концов Флоренс осилила эту науку, и теперь девочки могли вместе совершать долгие велосипедные прогулки – в Элвингтон, Болтон-Перси, а однажды, героически (там были холмы, а с холмами у Флоренс не ладилось), – аж до Брэндсби и обратно.

Как дочь сотрудника «Раунтри» (пусть и покойного) Фреда пользовалась множеством благ, предоставляемых щедрыми работодателями: рождественские елки, бассейн в Йерсли, спортивные дни, летние гулянья, любительские спектакли. Фреда всегда ухитрялась протаскивать с собой Флоренс. Казалось бы, Ингрэмы должны быть благодарны Фреде, но… «Они считают, что ты меня с пути сбиваешь», – сказала Флоренс, со смаком посасывая лакричный шнурок, когда они прогуливались по крепостной стене. Фреде нравился вид на Йорк со стен – город будто превращался в музей и открывал все свои тайны; совсем не то что на уровне земли в тесном сплетении древних улочек.

Несмотря на опасения насчет Фреды, Ингрэмы все же терпели ее дружбу с дочерью, потому что иначе у той вообще не было бы подруг. «К сожалению, Флоренс умом не блещет», – подслушала однажды Фреда слова миссис Ингрэм. Это правда, Флоренс не отличалась быстротой соображения и страшно медленно осваивала новое – например, игру в карты. Фреда пыталась научить ее играть в рамми, но без толку. Флоренс любила «Снап», потому что Фреда нарочно ей проигрывала. Хотя порой ждать, когда Флоренс наконец сообразит, что карты совпали, и радостно выкрикнет «Снап!», было мучительно.

– В карты? – удивился мистер Ингрэм. – Вы что, играете на деньги?

Конечно же нет! Если бы они играли на деньги, Фреда уже давно опустошила бы голубую стеклянную копилку Флоренс.

– Хм, – произнес мистер Ингрэм. Казалось, он никогда не верил ни одному слову Фреды, хотя она изо всех сил старалась быть честной с Ингрэмами.

«Я осуждена судом общественного мнения», – думала Фреда, цитируя одно из любимых выражений Дункана.

* * *

Однажды мистер Птицесвист застал Фреду врасплох, подкравшись сзади на кухне, пока Глэдис бегала к мяснику за полукопченой колбасой, которую ее возлюбленный желал вложить в свой обеденный сэндвич. Фреде чудился тут некий двусмысленный подтекст, но подробности от нее ускользали. Какой бы ни была Фреда внешне – развитые формы, «грубость», апломб, – заглянув в самую глубь ее души, можно было найти лишь невинность.

В тот день Фреде велели мыть посуду после завтрака, и она, чтобы скрасить это нудное занятие, пыталась одновременно стоять на пуантах. Она так сосредоточенно удерживалась на носочках, отдирая мочалкой кастрюлю из-под овсянки, что не замечала мистера Птицесвиста, пока его щетинистые усы не кольнули ей шею, а пухлые ручонки не зашарили по всему телу, будто он, подражая Зевсу, превратился в осьминога.

– Ну же, Фреда, будь умницей для дяди Ленни, – горячо пыхтел он ей в ухо.

Он издал хриплый стон экстаза, когда одно из щупалец наткнулось на уже ощутимую грудь, а потом, менее восторженно, охнул, когда острый локоток Фреды врезался ему в ребра. Она сделала отработанный пируэт и ловко двинула коленом ему в «висюльки», как называла их Ванда. Она объяснила Фреде строение мужского организма, когда девочка была еще совсем юной, но используемые Вандой словечки скорее запутывали, чем способствовали пониманию, и так уже затрудненному лебедями и муравьями. Термин, который предпочитал Дункан, – «снасть» – был еще менее полезным.

Мистер Птицесвист, согнувшись от боли, прошипел Фреде: «Ах ты сучка» – ровно в тот миг, когда очень своевременно вошла Глэдис, возвестив о прибытии колбасы, словно в плохо написанном фарсе.

Осьминог изложил свою версию событий: Фреда набросилась на него без причины, будто бешеная кошка, выпустив когти. Фреда не удивилась, когда мать не проявила интереса к ее объяснениям, а только отругала и велела идти к себе в комнату и там хорошенько подумать о «своем будущем в этом доме!».

Лежа на