Храмы веселья - Кейт Аткинсон

– Что ж, большое спасибо за всю вашу помощь, мистер Нивен, – сказала она, развернулась и вошла в «Уоррендер».

* * *

– Я споткнулась о бордюр, – сказала Гвендолен, не желая рассказывать миссис Бодли о своих несчастьях. Миссис Бодли была из тех, кто склонен осудить собеседника за прегрешения других.

Гвендолен устроилась в гостиной отеля, поставив перед собой поднос с чаем – ей и впрямь очень нужен был горячий, сладкий чай. Какой необычный день выдался – от тюрьмы Холлоуэй с утра до нападения и ограбления на Риджент-стрит, не говоря уже о том, что накануне Фробишер завербовал ее шпионить за печально известными Кокерами. Библиотека бледнела в сравнении.

Должно быть, Гвендолен заснула над подносом с чаем, так как ее разбудил приход миссис Бодли.

– Некий джентльмен, – сказала та, вложив в это слово всю тяжесть своего неодобрения, – оставил кое-что для вас на стойке портье.

Гвендолен последовала за миссис Бодли к стойке и изумилась, обнаружив, что оставленный там предмет – ее украденная сумочка. Как, скажите на милость, она отыскала дорогу обратно в «Уоррендер»?

– Того, кто ее оставил, случайно, звали не мистер Нивен? – спросила она.

– Не назвался, – ответила миссис Бодли. – Хорош собою. Может быть, с моей стороны такие советы неуместны, мисс Келлинг, но вам не следовало бы бегать по Лондону, якшаясь с подобными типами.

– Я постараюсь больше не встречать красивых мужчин, миссис Бодли, – серьезно сказала Гвендолен.

Тайна усугублялась, так как при дальнейшем исследовании Гвендолен обнаружила, что из сумочки ничего не пропало: все было на месте вплоть до последней монетки, до носового платка. Это мистер Нивен устроил, больше некому, никто другой не знал о краже; но не было никакой записки, никакого объяснения того, каким образом сумочка возвращена в целости. Конечно, записка потребовала бы ответа, выражения благодарности. Переписка могла бы привести к дальнейшему знакомству, которого он явно не желал. Гвендолен не станет обольщаться надеждой, что он заинтересовался ею. Он увидел только утомленные жизнью обноски и ужасные волосы и почувствовал, скорее всего, только жалость. Гвендолен ощутила маленький укол разочарования и разозлилась на себя за это.

Глазированные специалитеты

За несколько месяцев до того, как Фреда сбежала в Лондон, ее легкомысленная мать Глэдис обзавелась воздыхателем, или «сладеньким», как прозвала его соседка. На самом деле ничего сладкого в мистере Птицесвисте (дурацкая фамилия!) не было, кроме его тортов. Он владел небольшой сетью пекарен и, ухаживая за Глэдис, потчевал ее своими так называемыми специалитетами: липкими ванильными слойками и приторно-сладкими «Французскими фантазиями». Он вечно твердил Фреде:

– Зови меня дядя Ленни.

Фреда на это не велась.

Мистер Птицесвист давал много опрометчивых обещаний – обручальное кольцо, дом на Маунт-стрит и прочее, – но пока ни одно из них не воплотилось в жизнь. Глэдис объясняла это тем, что Фреда очень грубая.

– Будь с ним поласковее, – предостерегала она. – Даст Бог, он станет твоим новым отцом.

Фреда считала, что отец ей совершенно не нужен, новый или какой другой.

Она была не вполне au fait[42] (по выражению Дункана), как должен вести себя отец, но точно не так, как мистер Птицесвист. Тот умудрялся щипать, дергать и гладить Фреду даже чаще, чем ее щипали, дергали и гладили во время показов «Вязки». Он вечно звал ее посидеть у него на пухлых коленях или поцеловать его в усы, испачканные табаком. Конечно, она привыкла, что ее хватают руками. В прошлом году она играла Душистого Горошка в «Сне в летнюю ночь» в постановке любительской труппы «Раунтри», и актеры, игравшие Мастеровых, проходу ей не давали, но они на самом деле просто шутили, и их легко было отвлечь. А вот мистер Птицесвист никак не унимался.

По выходным он начал «оставаться на ночь», и Глэдис разыгрывала целый спектакль, готовя «гостевую комнату» – душную каморку без окон в задней части дома, – словно Фреда не догадывалась, что происходит у нее под носом. Стоило всем разойтись по своим кроватям, и Фреда слышала, как мистер Птицесвист крадется через холл в комнату матери, а после неприличного промежутка времени оттуда доносится его свинский храп.

* * *

Если не считать Ванду и Дункана – теперь потерянных для Фреды, – единственной ее подругой была Флоренс Ингрэм. Она ходила в ту же танцевальную школу, что и Фреда, но, увы, не блистала ни внешностью, ни талантом, и на отчетных концертах ее обычно задвигали в самый задний ряд. Такое пренебрежение не вызывало у нее зависти к звездным номерам Фреды. Напротив, она поддерживала подругу, чтобы та сияла еще ярче, и грелась в лучах ее славы. Однако Флоренс хорошо разбиралась в чувствах. У нее их было много, порой даже слишком.

Флоренс была добрая девушка, высокая, плотная и до изумления неуклюжая. За неповоротливость ее никогда не пускали танцевать в пантомиме на деревенской площади или вокруг майского шеста. Однако в прошлое Рождество обе девочки участвовали в постановке «Дика Уиттингтона и его кошки» в Королевском театре.

Они играли кошек. Не главную Кошку, а простых, рядовых кошек, подружек главной. Но в программке они значились. Фреда была Хорошенькой Кошечкой. Они исполняли номер под названием «Кошачий танец», хотя Фреда сомневалась, что хоть одна кошка на свете умеет бить чечетку. А еще они много умывались по-кошачьи – лизали лапы и приглаживали ими уши. Флоренс выпустили на сцену в роли Комичной Кошки – дородной, увесистой, чья неуклюжесть вызывала взрывы хохота в зале. Фреда услышала, как режиссер сказал костюмерше: «Ей и играть особо не надо». Бедная Флоренс!

Фреда провела с подругой немало часов, муштруя ее, чтобы усовершенствовать: учила держать спину прямо и ходить с книгой на голове (почти недостижимо), снимать при каждой возможности толстые очки с линзами, как донышки бутылок (что, увы, часто приводило к синякам), и держать рот закрытым, когда дышишь или ешь (что порой кончалось удушьем). По мнению Фреды, подруге было давно пора удалить аденоиды. Но одна знакомая матери Флоренс знала девушку, якобы истекшую кровью на операционном столе во время удаления аденоидов, поэтому Флоренс до сих пор не лишилась своих. «Истечь кровью» звучало для Фреды возвышенно-оперно. Она, конечно, была ценительницей оперы, успела много раз выйти (и выбежать, и выскочить) на сцену в массовке в постановках гастролирующих трупп, где по сюжету требовались дети.

Родители Флоренс, мистер и миссис Ингрэм, были состоятельные люди, Флоренс жила в большом особняке на Тадкастер-роуд, и Фреда тратила много времени на езду туда и обратно на велосипеде. У миссис