Храмы веселья - Кейт Аткинсон

Явился полицейский врач Уэбб с трубкой в зубах.

– Гадал, куда вы запропастились, Фробишер, – сказал он. – Девчонка уже несколько часов на столе.

– Вы изъясняетесь, как рыботорговец, – буркнул Фробишер, не утруждаясь любезностями. Уэбб ему не нравился. Бойкий тип, «переполнен собственной важностью», как сказала бы давно покойная матушка Фробишера.

– А вы тогда, выходит, рыбак.

– Она утонула? – сухо осведомился Фробишер.

«Она утонула» – так называлась картина, которую он где-то видел, не мог вспомнить художника – Милле или Уоттс, кто-то в этом роде[46]. Еще одна падшая женщина. Да-да, он ходил в картинные галереи, это была передышка от самых омерзительных аспектов его работы, необходимая, чтобы не сойти с ума. Инспектор и сам баловался акварелью. Любительские опыты, которые он никому не показывал. Его вкус не склонялся ни к классике, ни к авангарду, а тяготел к романтизму, даже сентиментальности. Еще одна вещь, которую не стоило афишировать на Боу-стрит.

– И да и нет, – ответил Уэбб. Он указал на небольшую рану на шее девушки. – Сонная артерия. Нож. Маленький.

– Хоть и маленький, а хватило, – заметил Фробишер.

– Думаю, она потеряла сознание до того, как оказалась в реке, но в легких есть вода. Так что она утонула прежде, чем истекла кровью. Вода слишком холодная, в ней долго не протянешь. Температура тела быстро падает, мы называем это «гипотермия». Одного холода хватило бы, чтобы ее убить. Что так, что эдак, у нее шансов не было.

Фробишера затошнило. Уже и время обеда миновало, а он так и не поел. Дома в Илинге его ничего не ждало. На Лотти накатил очередной приступ меланхолии. Неподходящее слово для почти кататонического состояния, в которое она регулярно впадала.

– Третья женщина за месяц, – сказал Уэбб.

– Четвертая, – поправил Фробишер. – На прошлой неделе в Ричмонде выловили еще одну. Думаю, самоубийство.

Он поднял туфельку и осмотрел ее.

– Только одна?

– Да.

С помощью Уэбба Фробишер снял с шеи девушки медальон. Внутри обнаружилась фотография женщины, не пострадавшая от воды. Должно быть, мать. На другой створке можно было бы ожидать снимок отца, но там красовалась слегка нечеткая собачья мордочка, вроде бы терьер. Почему-то пес опечалил инспектора больше, чем мать. Может, стоит завести собаку для Лотти? Какого-нибудь спаниеля или йоркширского терьера – вдруг это ее развеселит? Любит ли она вообще собак? Фробишер понятия не имел. Он едва знал собственную жену с ее уклончивой душой, нежеланием присутствовать. Все мальчишеские годы у него была собака, колли с их фермы, по кличке Дженни. Он старался о ней не вспоминать. Обстоятельства ее смерти (отрава, предназначенная воронам) омрачили его идиллическое детство.

Размышления вернули его в Шропшир. Он бы что угодно отдал за возможность пройтись лугом в разгар лета или послушать рассветный хор птиц в лесу! Он вздохнул. Надо с этим завязывать. Опять он утопает в ностальгии. Неудачная метафора.

Он сунул медальон покойницы в карман.

– Попрошу кого-нибудь поспрашивать в лондонских ювелирных, мало ли.

– Иголка в стоге сена, – пренебрежительно отмахнулся Уэбб. – Кстати, она virgo intacta[47], – добавил он. – Если вам вдруг интересно.

Фробишер в последний раз посмотрел на девушку. «В глазах мутится. Ей лицо закрой! Да, молодою умерла она…»[48]

– Да прикройте же ее, ради бога! – рявкнул он.

* * *

– Вернулись, сэр? – приветливо спросил дежурный сержант.

Ну конечно, подумал Фробишер. Он отомстил мне за подгоревший бекон, отправив искать ветра в поле. Фробишер не доставил сержанту удовольствия лицезреть его разочарование от бессмысленно проведенного утра.

Вместо этого он довольно резко сказал:

– Сержант, пошлите кого-нибудь за констеблем Коббом. У меня для него особое поручение.

Второпях

– Вам записка, – с этими словами хозяйка пансиона подплыла на всех парусах к Гвендолен, когда та садилась ужинать.

– Записка? Симпатичный мужчина принес? – предположила она.

– Нет. Полицейский в форме, – неодобрительно ответила миссис Бодли, передавая послание.

На конверте было выведено размашистым почерком: «Мисс Г. Келлинг». Гвендолен дождалась, пока снедаемая любопытством миссис Бодли ушла, и только тогда вскрыла конверт.

Дорогая мисс Келлинг, не могли бы Вы узнать у своей подруги, носила ли одна из Ваших девушек медальон? Спасибо. Искренне Ваш, Джон Фробишер.

Значит, его зовут Джон.

Она ничего не знает о его обстоятельствах. Возможно, он женат, хотя и не производит впечатления образцового семьянина – у него какой-то совсем холостой вид. Разумеется, он тоже ничего не знает о ее положении, о ее неожиданном богатстве. Она не стала разубеждать его насчет библиотеки. Похоже, это его как-то успокоило. Вероятно, библиотекарши редко баламутят сердца мужчин.

Гвендолен не сразу осознала просьбу Фробишера – отвлеклась на его новооткрытое имя, Джон. Сердце упало, когда до нее дошел смысл записки. Ясно, что это значит. Он нашел тело. Солдата на поле боя можно опознать по армейскому жетону. Девушку, найденную в Лондоне, – по медальону.

Разумеется, она предполагала, что Фреда и Флоренс живы-здоровы где-то там. Ей и в голову не приходило, что может быть иначе, но вопрос Фробишера о медальоне намекал на ужасную участь. Если и не Фреды с Флоренс, то какой-то другой бедняжки. Гвендолен почувствовала себя страшно виноватой – она воспринимала визит в Лондон как увеселительную прогулку, а трезвомыслящий Фробишер думал о трупах. Как ужасно будет, если Фреду или Флоренс найдут мертвыми! Она не могла представить, как сообщит такое известие сестре Фреды.

Сисси Мёргатройд была самой близкой подругой Гвендолен, они дружили на протяжении всей юности и вместе записались санитарками в 1915 году, едва окончив школу. Прошли курсы Красного Креста и отправились на фронт. Перемирие развело их в разные стороны. Сисси вернулась домой, когда заключили мир, а Гвендолен служила дальше, пока ее не демобилизовали в 1919-м. Вернувшись, она обнаружила, что Сисси вышла замуж за инженера-строителя и уже ждет первенца.

Ее мужа звали Уилфред, и он был славный малый – веселый, обаятельный. Если уж женщине обязательно надо замуж, то лучше Уилфреда не сыскать. («Ох, Гвен, выходи за него сама, если я вдруг преждевременно помру!» – сказала Сисси, нелепо обрадованная этой идеей.) Но Гвендолен не искала ни мужа, ни ребенка, а второе казалось неизбежным следствием первого. (Обязательно ли любовь к мужчине влечет за собой материнство? Нельзя ли иметь одно без другого? «Сложный вопрос», – смеялась Сисси.) Впрочем, это все равно не было проблемой, ведь мужчин днем с огнем не сыщешь, даже если бы Гвендолен и хотела, – война постаралась. Захочет любви – заведет собаку.