Храмы веселья - Кейт Аткинсон

– По-моему, у тебя на все хватит духу, Гвен, – говорила Сисси. – Даже на любовь.

– Пф-ф, – выразительно фыркнула Гвендолен. Она не поддастся на романтические бредни, сколь бы благими ни были намерения. И не даст себя стреножить браком, каким бы веселым и обаятельным ни был мужчина рядом.

Перед мысленным взором Гвендолен возник Фробишер – серьезный, очень прямо сидящий за письменным столом. Каким он был бы мужем? Она не могла представить, чтобы он, засучив рукава, менял пеленки или чистил картошку, как Уилфред. От одной этой мысли ее разобрал смех. У него ведь миссия, а мужчины, у которых есть миссия, не тратят времени на пустяки. Его послали на Боу-стрит «подчистить хлев». Коррупция. Она повсюду, даже мисс Шоу в библиотеке в обмен на взятку – карамельку – могла простить посетителю штраф за просроченную книгу.

* * *

По предложению Сисси Гвендолен перед отъездом в Лондон навестила родителей Флоренс. Миссис Ингрэм суетилась, накрывая на стол в гостиной – кофе с печеньем. Она была из породы трепетных, чашки и блюдца дребезжали, кофейник трясся в руке, пока мистер Ингрэм не сказал мягко:

– Рути, сядь, дай я сам.

– Мы пытались, – начал рассказывать он, обращаясь к Гвендолен. – Связывались со Скотленд-Ярдом, нам дали имя детектива – Фробишер, – сказали, это с ним надо говорить, – но он так и не откликнулся. Мы пробовали много раз.

– Ее сбила с пути эта негодница, – встряла миссис Ингрэм.

– Фреда?

– Ее мать – потаскуха. – Неожиданное слово из уст такой деликатной особы. Миссис Ингрэм то и дело прикладывала руку к горлу, будто нащупывая невидимую нитку жемчуга. – И еще она воровка.

– Фреда?

– Мы пригрели змею на груди, а теперь Флоренс, наверное, лежит мертвая в какой-нибудь подворотне, – застонала мать.

– Ну ладно тебе, Рути, мы же знаем, что она жива, – сказал мистер Ингрэм.

«Отчего он так уверен?» – подумала Гвендолен. В ответ мистер Ингрэм выдвинул ящик комода, достал оттуда стопку открыток и передал ей:

– Она пишет так, будто на каникулы уехала.

Миссис Ингрэм застонала, и муж снова принялся увещевать:

– Ну же, Рути, не надо.

Гвендолен изучала открытки. Ни на одной не было обратного адреса. Казалось, их оторвали от длинной полосы, потому что на всех одинаково значилось «Достопримечательности Лондона» – собор Святого Павла, Биг-Бен и так далее.

– «Дорогие мамочка и папочка, – прочла вслух Гвендолен, – я чудесно провожу время в Лондоне. Скучаю по вам!»

У миссис Ингрэм стало такое лицо, будто ее сейчас стошнит.

– Видите, – сказал мистер Ингрэм, – последний штемпель всего двухдневной давности. С ней все хорошо.

– Она отсталая, Алистер! – застонала миссис Ингрэм. – Слабоумная! Она не может о себе позаботиться.

Мистер Ингрэм тяжело вздохнул:

– Она просто медлительная, Рути, вот и все. Наша Флорри немного тугодумка.

Он снова шумно вздохнул.

– Полицейский, с которым я говорил в Скотленд-Ярде, сказал, что в Лондоне девушки пропадают постоянно.

Миссис Ингрэм завыла.

– Я бы и сам поехал искать ее, – сказал мистер Ингрэм, – но не могу оставить бедняжку Рути – она всегда страдала нервами, знаете ли.

Гвендолен знавала на войне мужчин, которые не просто страдали нервами: их нервы были растерзаны в клочья виденными зверствами. Миссис Ингрэм не могла с ними тягаться, но ее рыдания были ужасны, и Гвендолен корила себя за каменное сердце – эта женщина заслуживала сочувствия.

– Мы подумывали нанять частного детектива, – сказал мистер Ингрэм.

– От Глэдис Мёргатройд никакого толку, – горько заметила миссис Ингрэм. – Я уверена, ей плевать, даже если она никогда в жизни больше не увидит дочь.

– Я еду в Лондон, – заверила Гвендолен несчастную мать. – Я буду их искать. Я найду их.

Пастушка, подумала она, в поисках заблудших ягнят. Хотя Фреду вряд ли назовешь ягненком, скорее уж паршивой овцой, если на то пошло.

Пока Гвендолен уходила по дороге от дома Ингрэмов, ей казалось, что воздух все еще сотрясается от воплей миссис Ингрэм.

«Обещаю, что верну вам Флоренс», – сказала она Ингрэмам.

Не слишком ли опрометчивое обещание? Давая его, она сама стала заложницей превратностей судьбы. Остерегайся клятв, подумала она. Что, если дочь, которую она вернет Ингрэмам, будет уже не живая? Об этом страшно было даже думать.

* * *

В гостиной пансиона лежали на столике письменные принадлежности для постоялиц. После ужина Гвендолен увильнула от партии в бридж с Бедствующими, взяла перо и написала короткую записку Сисси: «Носила ли Фреда медальон? Не спросишь ли Ингрэмов, был ли медальон у Флоренс?» Пожалуй, в дальнейшие подробности вдаваться не стоит, хотя Сисси наверняка тоже довелось читать те красно-зеленые жетоны с тел убитых солдат.

– Паршивая девчонка, – сказала Сисси, показав Гвендолен прощальную записку сводной сестры («Дорогая мама…»), но Гвендолен стало жаль Фреду. Ей никогда не показывали в жизни иного пути, кроме как выделываться, а теперь, похоже, никого, даже Сисси, не встревожил особо ее побег; впрочем, Сисси считала Фреду кукушонком, вытолкнувшим ее из родительского гнезда.

Гвендолен добавила постскриптум: «Надеюсь, ты выслала фотографии Флоренс и Фреды».

Геллеспонт

Нивен состоял в клубе на Пикадилли. Клуб был полезен во многих отношениях, особенно когда требовалось уединиться и подумать. Не успел Нивен усесться в одно из солидных кожаных кресел в библиотеке, как к нему приблизился официант и деликатным шепотом, отточенным такими людьми до совершенства, произнес:

– Вас внизу спрашивает дама, сэр.

Слову «дама» был придан едва заметный оттенок.

– Прикажете выставить ее, сэр?

– Не нужно, – сказал Нивен.

Женщинам, разумеется, вход в клуб был заказан; самое присутствие женщины у подножия лестницы члены клуба сочли бы опасным вторжением. Нивен сам назначил встречу с упомянутой «дамой». Сейчас он, к облегчению официанта, живо препроводил ее из здания в свою машину, а оттуда – в укромный уголок «Ягненка и флага», более подходящее место для их дела.

Она – «не его тип», хоть у него и нет определенного «своего типа». В целом Нивен предпочитал женщин, о которых мог забыть, едва они скроются из виду. Потому его так и раздражала Гвендолен Келлинг. Он до сих пор ее помнил. И она была определенно, категорически не в его вкусе.

Женщина, с которой он сидел в «Ягненке и флаге», была из банды «Сóрок воровок». Он положил на стол десятифунтовую банкноту, и женщина ловко спрятала ее в сумочку. За свои деньги Нивен стал обладателем ридикюля, едва годного на тряпки, не то что на выкуп в десять фунтов. Он швырнул омерзительный предмет в