Зарубежный детектив 2026-9 - Джон Бердетт

в разговорах он не касался подобных деталей. Жара стояла сильнее, чем в Бангкоке, и ни в одном из помещений не было кондиционеров. Электричество подавали с перебоями — все зависело от того, было ли у кхмеров настроение запускать генератор. Большую часть времени я не знал, чем заняться, — только смотрел, как охранники жуют бетель и стреляют по деревьям. Или наблюдал за слонами. Три молодых, раздражительных, каждый весом тонны три.

Смита и Танакана содержали в доме из бетона, который показался мне новым и специально построенным для этого случая. Он стоял фасадом во двор, чтобы заключенные могли видеть, как животные прохаживаются на своих гигантских, будто обутых в войлочные шлепанцы ногах. И еще они могли видеть, как кхмеры сооружают большие бамбуковые шары — плетут из сваленных в кучи стеблей. Красные кхмеры не спешили: прерывались, чтобы поругаться или выпустить в воздух обойму патронов. Вдруг ими овладевали приступы энергии, но они не накидывались на работу, а принимались стрелять из автоматов в джунгли, потому что им казалось, будто оттуда кто-то приближается. Только мы с Гамоном понимали, что смерть Бейкера грозит изменить все.

Он попытался бежать или просто хотел, чтобы его пристрелили. Каким-то образом ему удалось сломать замок в железной двери своей тюрьмы. Среди ночи раздалась автоматная стрельба, но в этом не было ничего необычного. Ни криков, ни внятных разговоров. Наверное, охранник выпалил машинально, не придав событию значения, и снова завалился спать.

Вызвали меня, потому что Гамон в это время медитировал в своей комнате и распорядился его не беспокоить. Вслед за охранниками я подошел к лежащему на границе фермы телу. Бейкер был убит очередью в голову и лежал, странно свернувшись, потому что мозг умер мгновенно и тело само по себе приняло неловкую позу. На нем ничего не было, кроме грязных шорт с камуфляжным рисунком.

На кормежку уже слетелись мириады голодных насекомых (инкарнации падших на миллионы лет душ, они непреодолимо тянулись к запаху смерти. Трудно представить, что и они были некогда наделены человеческим сознанием. Их присутствие в очередной раз демонстрировало, куда заводит цепочка неправильных решений). Две дорожки красных муравьев вели в открытый, словно рог изобилия, рот трупа. А к вытекающему из ран мозгу подбирались создания покрупнее, с хоботками на голове, и тоже насыщались, соблюдая жесткую стадную этику.

В мрачном настроении я забарабанил по двери Гамона. Он так глубоко погрузился в медитацию, что пришлось стукнуть не только по деревяшке, но и по нему. Однако даже после этого я чуть ли не волочил его к телу Бейкера.

За десять минут труп успела облепить туча мух. Поначалу Гамон решил воспользоваться обстоятельствами для очередного упражнения в медитации — распутать, пользуясь силой абсолютной истины, очередной узелок кармы. Но закон причинно-следственной связи все-таки отразился в его мозгу, и я увидел, как им овладевает непереносимая мука. Гамон сознавал, что его руками высшая форма жизни на Земле превращена в пиршество для самой низшей. Он поставил с ног на голову и буддизм, и эволюцию. И наверное, внезапно понял, какую кармическую цену ему придется за это заплатить. Его тут же охватила паника. И мне пришлось схватить его за руку.

— Если вы сейчас убежите, кхмеры нас всех убьют.

Гамон очнулся словно ото сна.

— Пошли, — сказал я и повел его к хижине. — Продолжайте медитировать. — Оставляя его, я не знал, жив он или мертв.

Время в джунглях без телевидения течет медленно. Кхмеры к этому привыкли. Они умеют придать своим телам почти любую позу и часами непрерывно смотреть в никуда. Их научили подчиняться приказам, и пока Гамон платил, он оставался единственным человеком, кого они слушались. Но Гамон иногда медитировал по двенадцать часов кряду. На меня его упражнения производили сильное впечатление, и до того как кхмеры застрелили Бейкера, я часто заглядывал в его хибару проверить, в самом ли деле он практикует випашьяну. Думаю, так оно и было. Его тело становилось одновременно гибким, пустым и неподвижным, и это давало ключ к тому, что он делал со своим мозгом.

Моя теория, если хотите знать, состояла в том, что этот человек пользовался медитацией, как другие пользуются морфием. Что-то с ним произошло, когда он принял монашеский сан. Гамон понял, что выход существовал, что мозг бесконечен в своих возможностях, так зачем выбирать своим уделом постоянную боль? Это почти не имело отношения к его восприятию того, что происходило здесь и сейчас, за что часто критикуют нашу форму буддизма. Но наш буддизм никогда не предназначался строить человеколюбивые общества и создавать социальные программы. Нам его привили в такие же беспросветные времена, как теперешние, когда казалось, что человеческому роду не остается ничего, кроме спирального падения к варварству. Plus ça change.[83] Мне, конечно, следовало навестить Смита и Танакана в их камерах, но я никак не мог набраться решимости. Случалось, я часами невольно наблюдал за слонами.

Понимая, какую зловещую роль отводит этим животным существующий бизнес-план, я невольно видел в них нечто омерзительное. Даже в подростковом возрасте они намного выше любой самой высокой лошади и обладают независимым умом повелителей джунглей. А мохоут, дрессировщик, похоже, был один — кхмер лет шестидесяти в лохмотьях, по цвету и фактуре напоминающих самих толстокожих. Слонов не привязывали, и они бродили где им вздумается. Вчера один незаметно подкрался сзади ко мне — эти животные на своих пружинящих ногах способны передвигаться очень тихо, — осторожно обвил хоботом колени и повалил на землю. На мгновение я решил, что мне конец, но гигант весом в несколько тонн одних мышц, видимо, просто задумал какой-то эксперимент и потрусил поделиться выводами со своими сородичами.

Я понимал, что к Гамону рано или поздно придется идти, но не представлял, что сказать и как себя вести. Рушился тщательно разработанный план его сестры. Я решил подождать до следующего дня. И наконец собравшись слухом, отправился навестить заключенных. Несмотря на культурные различия, мне проще оказалось со Смитом, чем с Танаканом, на которого, в соответствии с феодальной иерархией, я продолжал смотреть как на столп огромной высоты. Я намотал на себя саронг, потертый кусок сероватой ткани, который в день приезда нашел в домике для стирки. Мои рубашка и брюки пропитались потом и начали вонять, и я с наслаждением переоделся в традиционное платье.

Смита я нашел в плохом состоянии. Стыдно было смотреть на это большое красивое тело белого мужчины, скрючившегося в углу в позе зародыша. Депрессия настолько им овладела, что я подумал: не гуманнее ли