Если ты никому не нужен... - Петр Искренов

— С кем?

— С тем слоном, ее супругом.

— Ревность?

— Почему бы нет? Иногда и слоны бывают ревнивыми. А если он застал любовника за изучением результатов исследований…

— Он должен был бы его задушить, — пожал плечами следователь и добавил: — На месте и двумя пальцами. На кой черт ему снотворное?

— Снотворное все еще для меня загадка, — признался я. — С ним много вариантов, но все остальное так, как я говорю.

Крыстанов нахмурился, готовый возразить мне.

— Не забывай, — поспешил я, — как она настроилась враждебно, когда речь зашла об ее любимом в прошедшем времени…

— Помню, — кивнул коллега. — Ну, и что?

— Готов держать пари, — сказал я, — что она была там, когда умирал, и знает все, но давно успокоилась и сейчас молчит. Боится. Ты не представляешь себе, что означает для этой женщины, если ее посадят!

— Не могу себе представить, — вяло кивнул Крыстанов. — На самом деле, не могу. А с тобой… Впервые не можем договориться. Твоя версия выдохлась.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

Я лежал одетый на больничной кровати и вслушивался в теплый сумрак палаты, едва улавливая слабое дыханье сына.

С улицы врывались лающие звуки ночи… Страшные, глухие, дрожащие… Эти звуки появлялись из глубины, из самой ее утробы, и толкали в окна огромные и плотные сгустки мрака. «Когда же это кончится в конце концов!» — задыхался я, тыкался головой в подушку, ища на ней спасительное местечко, чтобы скрыться от ужаса, найти хоть минуту сна.

Иногда мне хотелось выскочить на улицу, пробежать сквозь зеленоватый сумрак садочка, найти у его ограды эту проклятую собаку и задушить ее.

Каждая ночь вставала передо мной как огромная влажная собачья пасть. Я буквально ощущал ее горячее и сводящее с ума дыхание на своем лице.

Я все чаще думал о бегстве.

«Пора, — подумал я. — Никогда не чувствовал себя лучше». Ноги были легкими и быстрыми, тело — почти бесплотным, а грудь распирало воздухом, как кислородную подушку. Я был уверен, что безошибочно ориентируюсь в пространстве. Надо было только добраться до двери, бесшумно открыть ее: воздушное течение само бы перенесло меня через порог, и бесшумно прикрыть ее за собой. Молниеносно, пулей я пролетел бы по коридорам, два-три гигантских шага — и я очутился бы у подножья Витоши, прыжок — перелетаю через хребет, а потом… Потом — куда глаза глядят.

Это «куда глаза глядят» поднимало меня. Мое желание бежать было настолько сильным, что я каменел и не мог сдвинуться с места. На соседней кровати при смерти лежал мой сын. Много утешительных слов мне пришлось выслушать, когда его выписали из «Пироговки», и он поступил сюда, в ИСУЛ[5]. Таких хорошо продуманных и к месту сказанных слов: «Если бы была нужна операция, его оставили бы в «Пироговке», но ваш сын нуждается в лечении, медленном и терпеливом». Врачи были со мной уважительны и внимательны, только вот в глаза мне не смотрели. «Тот факт, что мы друзья, ничего не меняет!» — сказал мне на прощанье Батя. А я теперь понял, что значит, когда тебе не смотрят в глаза. Просто они пытались отвязаться от нас, предвидя нашу драму…

Я видел правду, ощущал ее своим сердцем и, несмотря на это, покидая «Пироговку», мне полегчало, и я наговорил сыну много ободряющих слов, просто удивительно, откуда у меня взялась такая смелость… Он слушал меня, глядя в окно машины «Скорой помощи» и с неприязнью смотрел на шумный веселый мир улиц, смотрел с такой ненавистью, что меня бросило в дрожь. «Когда?..» — я хотел спросить его и в тот же миг понял, что сын в сущности уже распрощался с этим миром, который так нелепо и беспричинно бросил его в больничный ад. Теперь мальчик ненавидел этот лживый пестрый муравейник, уже чужой для него и, сгорбившись, обняв плечи своими костлявыми руками, еще сильнее замкнулся в себе, убежденный, что дешевые сцены на улице не стоят его внимания, совсем не стоят. Его отравленная душа наполнялась сожалением к своим бывшим порывам, к страсти, с которой она стремилась войти в этот мир.

И в это время я говорил ему, аж задыхался — настоящий конвейер по производству фраз, прекрасных, легко собирал их, используя основой заботливость, красиво упаковывая их надеждами, старался только спрятать надписи «Осторожно! Хрупкие предметы». Сейчас любой сбой темпа, любой невнимательный жест могли бы превратить их в ненужную груду осколков… А я, как ни странно, рассчитывал на эти слова.

Незаметно мы доехали до ИСУЛ.

— Ну, ладно, — сказал мне Иво. — Возможно, это так…

— Как? — глупо посмотрел я на него.

— Ну, так, — пробормотал он. — Как говоришь ты…

В другое время и в другой ситуации мой отлично налаженный конвейер фраз наверняка бы встал, но тут передо мной стоял мой сын — потерявший веру, отчаявшийся и я не мог бросить его, я должен был перевести его на надежный берег.

— Вот здесь, — показал я на больницу, — тебя вылечат.

И сразу прикусил язык. Неожиданно и, сам не хотя того, я пришел бы к обману, который упорно внушали мне врачи «Пироговки».

— Да, — кивнул я убежденно. — Здесь… Ты увидишь…

Иво пожал плечами. Этот его, и только его жест сейчас означал: «Будь, что будет!»

Женщина-врач, которая приняла его в отделение, сюсюкала: «Почему мальчик сердится? Мы сердитых не принимаем!».

— Ну, я тогда пошел, — неожиданно сказал сын.

— Куда пошел? — она уставилась на него. — Ведь тебе нужно лечиться…

— Ну, тогда и лечите, — он пожал плечами.

Изумленная, женщина отвернулась от него и начала расспрашивать меня: как началась болезнь, как развивается… Она спрашивала меня о таких вещах, о которых в «Пироговке» вообще не упоминали. Узнав, что ему каждый день давали шоколад, она возмущенно сказала: «Безобразие! Это же вредно для него…» «Вот в чем причина! — просопел я. — Вот так они его лечили… — И добавил про себя. — Он с малых лет живет на шоколаде».

— Не беспокойтесь! — сказала мне врач. — Мы его вылечим…

Я оцепенел: неужели подслушала наш разговор у входа?

— Да, да, — настаивала она. — Посмотрим…

Она меня доконала.

И несмотря на то, что я был крайне уставший и только тупо смотрел на нее, у меня возродилась надежда. «Да, — подумал я, — если он больше не будет есть шоколад, может быть… В конце концов, это не «мясники» из «Пироговки».

Через каждый час я бегал в ИСУЛ, с нетерпением ожидая сведений. Результаты анализов сына то улучшались, то резко ухудшались. Я находился между отчаянием и надеждой. Врачи