Лагерь, который убивает - Валерий Георгиевич Шарапов

— Данных при визуальном обследовании хватает. Если желаете, то можете пойти и получить их сами. Мое же мнение: это ширма.

Сорокин был занят обдумыванием чего-то более важного, чем тон подчиненной, и видно было, что не мог прийти ни к какому решению. Поэтому он пожал Катерине руку, поблагодарил, пообещал дать отгул и тут же оговорил:

— Только вот, можешь понадобиться.

— А то нет, — улыбнулась Катерина, — я как раз хотела с вами обсудить.

Сорокин, задержав ее руку, заглянул в лицо:

— Так чего ждем? Сейчас и обсудим. Есть одна мыслишка, и без тебя никак.

Часть 2

Глава 1

Ночь лежала густая и, как влажное шерстяное одеяло, липла к коже. Казалось, что дышишь не чистым воздухом, а испарениями тяжко спящей земли. Бледный лунный свет пробивался через вымытые, запотевшие стекла, отбрасывая на пол ужасно ровные пятна. Ни ветерка, ни движения, ситцевые занавески висят как паруса в штиль.

Но скоро гроза. Она уже ворочалась за черной стеной леса.

Ольга спала на веранде, на раскладушке. Душно и тревожно.

Вот она стоит на какой-то поляне, то есть опушке, залитой вроде бы веселеньким, но неестественно ярким, режущим глаз светом. Из лесу идет Колька, да еще не такой, как надо, — хмурый, колючий, — а сияющий тихой, ясной и совершенно не своей улыбкой. Он протягивает руку, и в ладони его лежит крохотный, еще слепой птенец, трепещущий в такт своему маленькому сердечку.

— Зачем ты его взял? — спрашивает Оля, и Колька отвечает, но голос не его, глубокий, глухой, точно сквозь плотное одеяло:

— Потому что это надо другим. И видишь — он не боится. Совсем не боится.

Свет разом меркнет, точно его хап — и поглощает тьма чащи. Колькино лицо искажается, он шевелит губами, уже без звука, и его фигура начинает распадаться, истаивать.

— Стой! — Она пытается ухватиться за его руку, пальцы ее проходят насквозь, лишь птенец, уже мертвый, выпадает из призрачной ладони…

Ольга проснулась от крика — высокого, пронзительного, не несущего ни слова, ни смысла, только боль и жалоба. Поспешно утирая слезы, она накинула на сорочку ситцевый халат и метнулась в палату к мальчикам.

Снова Сашка? Или Алешка? Она их вечно путает, похожи, как два птенца из одного гнезда. Один из них бился на койке, рот в крике, будто разорван, глаза распахнуты, полны лунного безумия, синеватые пальцы цепляются за шею, будто отрывая что-то. Крик стих, вместо дыхания — короткие, захлебывающиеся хриплые спазмы. Рядом на койке сидел точный его двойник, беззвучно плакал, тоже задыхаясь, как бы за компанию. Точно один призрачный мучитель, выбрав одного, терзал их обоих, они ведь одно и то же.

И не только их. Остальные мальчишки, перепуганные спросонья, Олю пугали — один, уткнувшись лицом в стену, якобы спал, а спина дрожала, как в судорогах, смотреть на него было больно. Двое других сбились на одной кровати, не плакали, не кричали, один обнимал другого, и несся его тихий, монотонный шепот. Бессвязный поток слов, обрывков заклинаний против тьмы, только они не утешали, а как бы заражали окружающих страхом.

Из палаты девочек доносились тихие шорохи, но там было дисциплинированно тихо. Только старшая из девчат заглянула в дверь, позвала ломким голосом:

— Оля…

— Цыц, — сгоряча приказала Ольга, укачивая бедного мальчишку, но тотчас попросила: — Иди в палату, скажи всем, что все хорошо.

— Что хорошо? — пролепетала девчонка.

— Все, — твердо заявила вожатая.

В палате появился сам по себе Наполеоныч. Никак нельзя было привыкнуть к тому, что он вот так, будто сгущался из воздуха, и к тому, что в любое время дня и ночи он при параде — никаких пижам-подштанников, брюки, рубашка или свитер. Когда ситуация требовала, как сейчас, то и белый халат. Бережно забрав у Ольги мальчишку, он посадил его обратно на койку, удерживая, чтобы не упал, говорил спокойно, даже с укором:

— Что это ты, Шурик, народ пугаешь? Ну-ка, дыши, как я тебя учил — и раз, и два, ладошки вверх, тяни носом.

И странное дело: слушая его голос, мальчик немедленно перестал биться в судорогах, и послушно делал диковинное упражнение, сопя носом, а заодно умудрялся жаловаться:

— Пал Ионыч, опять она пришла!

— Вот эта, что ли? — пошутил Серебровский, кивнув на Олю.

Та вымученно улыбнулась.

— Не! Ч-черная П-простыня!

— Не ходят простыни, — напомнил начлаг.

— А она пришла! Душная-предушная! Хотела меня удушить! Я от нее, а она за мной, глаз у нее нет, а видит все! — Сашка уже тараторил, то есть дышал совершенно нормально.

— И шлепало за окном, — сказал тот, который так и лежал лицом к стене, — шлепало, как будто мокрое белье по ветру.

— Хорошо, — Серебровский достал бумажку с порошком, — от черных простыней обычно принимают антипростынное, и обязательно белое… Оля, водички, пожалуйста. Ну-ка, скажи: «А-а!»

Ольга, подав стакан воды, вышла из палаты, потом вовсе из корпуса. Самой было удушающе плохо.

Хорошо все начиналось, прямо мечта. Оля, вспоминая прошлые пионерлагерные опыты, не могла не нарадоваться — и ребят немного, всего-то двадцать человек, от восьми до двенадцати лет. Долго думали, как их распределить по отрядам. Решили — просто по жребию, так, чтобы в каждом из трех отрядов оказался более взрослый пионер, который при необходимости мог помочь вожатому. Но управляться с ними было просто. Все были знакомые, из других районов никого не было. И все серьезные, смирные — ну а какими они могли быть, после таких-то болячек?

И все, буквально все в лагере уже было — и прекрасные палаты, и горячая вода в кранах и в душевой. А если не было, то появлялось, как по волшебству. Старое белье не надо было стирать, а полагалось складывать в особые кофры — они исчезали, оставляя взамен наисвежайшее, крахмальное. Отдельное удовольствие было его заправлять.

Мыть посуду тоже было не надо. Ни в палатах, ни еще где-то убираться, как это было в фабричном лагере, было без надобности — приходила молчаливая безымянная тетя-техничка, наводила стерильность и исчезала. Очень ловко она со всем справлялась, поспевала повсюду и растворялась невесть куда. Приходящая, незнакомая.

Сначала вожатые — Оля, Светка, Настя — разместились на бывшей тихоновской даче, там было просторно и очень удобно.

Жизнь была легка и чиста, утопала в солнце. Утро начиналось с горна, все выбегали на линейку, весело делали зарядку — все шло как по маслу, даже если маленькие растяпы путали на линейке право и лево. Далее — водные процедуры, нестрашный медосмотр,