Лагерь, который убивает - Валерий Георгиевич Шарапов

Обязательным был только медосмотр с утра. Пару раз пришла врач из больницы, потом сам Наполеоныч проводил медосмотр. А дальше — благодать: погуляли, поиграли, пообедали, поспали, поели, позанимались в кружках, по вечерам — костры, песни под баян. Кстати, сторож, встретивший Ольгу в первый раз, — Тархов со странным именем Совет — оказался в одном лице и музруком, и физруком, и душа-парень. С ребятами возился с огромным удовольствием, знал много игр, умел отлично играть на баяне и знал много веселых песен.

Если бы не Светка…

…И, кстати, о Светке. Она как раз притащилась из соседнего корпуса, заблеяла:

— Как дела?

— Да все то же… — начала было Ольга и замолчала.

На веранду вышел Серебровский — и Светка вспыхнула сигнальным фонарем. Гладкова, подавив вздох, спросила:

— Все в порядке, Павел Ионович?

Начлаг, как бы размышляя вслух, произнес:

— Нельзя сказать с уверенностью, но предсказуемо. На фоне астении случаются такие спазмы, сопровождаемые некоторым образом… галлюцинациями.

Хотелось спросить, с кем это он разговаривает, но Оля сухо соврала:

— Понятно.

Серебровский, старательно не глядя на Светлану, спросил:

— У вас что, Приходько?

Светка пропищала:

— Зеленые глаза.

Он чуть запнулся, потер переносицу:

— Зеленые… что? Что еще за новость?

Светка доложила:

— Малинина повесила на стенку фото дедушки, погибшего на фронте, а Кочергина плачет каждую ночь, говорит: он всех задушит глазами.

— Какими глазами?

Та совсем съежилась:

— Зелеными. Что бегают по стенке…

— Посмотрим. — Начлаг спустился с крыльца, направился в корпус Светки. Ее унесло за ним легким листом.

И вот Светка.

Ее хотелось придушить черной простыней. Никогда в жизни она не делала столько глупостей. С Анчуткой они расплевались, и Светка, чтобы не простаивать, немедленно втюрилась в Наполеоныча. Окончены поиски героя, вот он! Ее глупая жизнь обрела высший смысл и упорядоченность, строго на два режима: «ОН тут» и «ЕГО нет». Нет, дело не в том, что она втюрилась в том самом смысле. Она решила следовать ЕГО примеру во всем. Точнее, стать доктором. А пока — от и до повторять повадки своего кумира.

Когда ОН был «тут», Светка превращалась в верную шавчонку, которая не видела хозяина целых восемь часов. Повизгивая, метя хвостом, завязываясь в узлы и вытягиваясь в струнку, девчонка ловила каждый жест. На планерках она еле сдерживалась, чтобы не аплодировать каждому его слову. Начлаг, потеряв терпение, теперь передавал свои пожелания по организации работы Оле. Это новшество привело к невидимым миру истерикам. Светка нередко выходила с утра на построение опухшая и зареванная, как матрас барышни-институтки.

В режиме «ЕГО нет» все было еще хуже — Светка иной раз просто впадала в оцепенение, глядя в никуда, точнее, в ту точку, где ОН только что был. И мятый несвежий галстук висел горестно, не по-пионерски, смущая детей. До нее приходилось буквально докрикиваться — неважно кому, Ольге или ребятам. Кружок чтецов-декламаторов пришлось закрыть: она забывала даже давно и накрепко заученные стихи.

Самое отвратительное произошло тогда, когда она решила — изящно, как дорожная тумба, — ответить на ухаживания Тархова. Глянулась она ему прямо до невозможности, хотя вел он себя как положено взрослому человеку — носил ей булки, яблоки, пел песни, которые она заказывала. Но ведь симпатии не спрячешь, и она прорвалась самым пошлым образом.

Анчутка перед отъездом в командировку вызвал эту психическую на разговор — в то время она еще уходила на ночь домой, это потом окончательно разругалась с мамой Аней, и та выставила ее вон. Яшка ссыпался с Санькиной голубятни, воодушевленный, обновленный, готовый все простить — даже то, в чем был виноват сам. Светка пришла на разговор замороженная, прямая как швабра, с наетыми на булках и с трудом втянутыми щеками.

В общем, смысл был такой: она, Приходько, — что-то одно, а Анчутка — нечто совершенно другое. Хотя и нехорошо подглядывать, но что делать, если хочешь быть в курсе важного? И потому Ольга и подглядывала, и подслушивала.

Слов, правда, не слышала, но пантомиму видела и читала, как книгу. Анчутка, все еще целиком полагавшийся на свое обаяние, пытался достучаться до упрямицы, та сохраняла ледяное спокойствие и высокомерие. Ольга, которая знала этих двоих вечность, за обоих болела собственной исстрадавшейся душой, глотала слезы, глядя на эту беду.

Анчутка сначала уговаривал, потом — судя по позе (руки в карманы, шея вытянута, как у борзого страуса) — начал не то что угрожать… но угрожать. Разумеется, не мордобоем, не расправой, но тем, что прямо сейчас уйдет и больше не вернется, — на этом месте Оля не выдержала, расплакалась, пусть неслышно. Светка же, к немалому удивлению, стояла насмерть с такой миной, что Яшка не выдержал и ухватил ее за рукав блузки и дернул — негрубо, не угрожающе, скорее просто убедиться, тут ли она, понимает ли, о чем речь.

Вот тут Тархов и вылетел из сторожки, и получилась глупая драка. Тархов был старше, сильнее, Яшка — злее и ловчее. Битва выходила страшная и нешуточная: в пыли дороги клубился шар-колесо из рук, ног, голов, вылетали из этого месива жуткие слова и кровавые сопли.

И что самое страшное: Приходько стояла королевой, отставив ногу, задрав подбородок, и смотрела на это смертоубийство спокойненько. Пока Ольга соображала, что делать, сорвалась с цепи овчарка Карай. Он врезался в драку, и через какое-то время Яшка уже лежал на лопатках, придавленный огромными лапами, отворачиваясь от слюны, капающей с клыков.

Ольга, придавив стыд, вышла и скомандовала:

— Приходько, вернитесь в лагерь. На вас, Тархов, я докладную подам. А вы, Канунников… — Тут увидела Яшкины глаза, застыдилась до смерти и мысленно была готова встать перед ним на колени! Но было понимание того, что сейчас она начальник, и обязана, и ничего более.

Яшка, поднявшись, сплюнул красную юшку и ушел.

Ольга, помнится, повернулась к Светке — та хлопала рыбьими своими глазами и была до ужаса, до тошноты противна! Не повернулся язык высказать ей все, что думалось о ее поведении. Лишь Настенька, честная душа, тихонько сказала:

— Нехорошо же.

И вякнула неузнаваемая Светка:

— Не твоего ума дела. — И, глянув через плечо, как через соболя-песца, царственно спросила: — Совет, вы идете?

И пошел дурной Совет, и с тех пор все пытается излить ей свою душу, а эта вертихвостка над ним издевается. Он хоть и в возрасте, лет двадцать пять, но ужасно славный, добрый, и честный. Он не заслуживает, чтобы так с ним