Лагерь, который убивает - Валерий Георгиевич Шарапов

Вообще он сам подсказывал ответ, умолял о нем. Но Светка услышала иное: этот кусок мяса, вообразивший себя человеком, так говорит о самом замечательном Человеке на свете?! А прожевав кусок, докумекала, что имеется в виду еще кое-что. Глупая булка и слова о каком-то «ожидании» — это предъявление прав на ее новую, блестящую жизнь? Они что все, серьезно думают, что она будет вечно ждать одного из командировок, а второго — пока он решит, что она достаточно взрослая для него?

Светка отчеканила:

— Врете! Ничего я не говорила, не обещала, — и, подумав, добила гвоздь в крышку гроба: — Завалите свой рот, когда говорите о начальнике лагеря. Он человек, а вы тряпка половая.

Он, сузив глаза, изобразил плевок на чистый пол, но сдержался, а вот заговорил совершенно по-другому:

— Вот оно что. Я решил, что наконец чистую встретил, а ты шкура похлеще других.

Ну, к обзывательствам Светка привычная, хотя не к таким взрослым, отбрила:

— Хам, дурак и бычара. Подавись. — И прежде, чем сердце кровью облилось, швырнула ему под ноги надкусанную булку.

Тут он сказал деловито, как о решенном сказал:

— Поговорим. — И сцапал ее за запястье. Мало того что сцапал, еще и подтащил к себе. Стало больно, тесно, противно — Светка дернулась, взмахнула свободной рукой. И полоснула отросшими ногтями прямо по глазам, по щекам.

— Прекратить, — негромко приказал начлаг Серебровский, возникая из тьмы, — что за бедлам, граждане?

Светка, не в силах вынести этого контраста — между его светящейся чистотой и их грязной, убогой ссорой, — бросилась бежать, шлепая тапками. Хлопнула дверь.

Тархов даже головы не повернул, закрывая лицо руками. Паша скомандовал:

— Клешни убери!

Тот подчинился, Серебровский увидел глубокие кровящие царапины, оценил: «Ах ты падаль. Нарочно треснула, с силой, злобно, целила в глаза».

— Тарх, тебе не стыдно? Взрослый мужик. И так стлаться, да перед кем? — сказано было совершенно искренне.

Тархов попросил, спокойно и зло:

— Ты-то помолчи, а? Коновал ты потрошеный, мало тебе Верки? Опять за свое.

— Тарх.

— …И что они все к тебе липнут? Что в тебе? И эта туда же. А я-то разлепещился, поплыл, думал, моя…

— Тарх, потише. Девчонка просто решила, что мечтает стать врачом. Вот и… ходит хвостиком, — тихонько сказал Паша, уставший уже и от этой бессонной ночи, и от истерик.

— Что ты мне сделаешь-то? — миролюбиво спросил тот. — Не в лагере, не в тайге. Я не япошка подопытный, я ж могу…

Серебровский прервал:

— Ничего ты не можешь. Не грохочи зря. Маши руками-ногами на свежем воздухе да на баяне наяривай — все, что можно тебе. Или забыл, почему ты тут? Забыл, где ты должен быть?

Тархов снова осел:

— Ладно. Понял.

Паша, сунув руки под мышки, излагал, как скучный, но важный урок:

— А вот придут, спросят: почему не на зоне, гражданин зэка? Не попутал? Я ж тебя, как своего человека…

— Я не твой.

— А чей же, дорогой? Ты тут не сбоку припека, а штатный сотрудник, на три ставки оформлен. Сиди уж мирно. И послушай. — Тут Серебровский положил руку ему на широченное плечо, сжал пальцами трясущимися, но по-прежнему сильными: — Ни полмизинца твоего она не стоит.

Тот поднял глаза, воспрял духом:

— Что же, она тебе… ни того?

Паша вздохнул, уже по-доброму сказал:

— Ну олух же, — и, переборов брезгливость, потрепал по сырым от пота волосам, — если она и сейчас глупая, пустая бабенка, то что из нее вырастет, а?

— Прав ты, Паша.

— Как всегда. Пошли, царапины подрихтуем, а то ну как с утра в милицию побежит, с такой станется.

— Пошли, — отозвался Тархов. Он снова опал и голову повесил.

Паша отпер медпункт, свет зажег, указал на табурет:

— Ты тут сядь, а то грязи своей занесешь.

Тархов сел и свернулся, как больной пес.

Паша же прошел в помещение, достал и нацепил перчатки, маску, отворил сейф с медикаментами, вытащил из дальнего потаенного угла пузырек из темного стекла.

Он вышел, скомандовал глуховато, через маску:

— Подними рожу-то и глаза прикрой, чтобы не щипало.

Тархов подчинился, зажмурившись, подставив исцарапанное лицо, ожидая знакомого жжения спирта, обещающего очищение и исцеление. Но жидкость была без запаха и не щипала. Не торопясь, аккуратно, с хирургической точностью провел Паша влажной ватой по кровящим дорожкам.

— Ну вот, молодец, — ласково сказал он, — теперь все будет хорошо.

Тархов глухо возразил:

— Не будет.

— Будет. Исключительно хорошо. И тишина, — пообещал Паша.

Глава 5

Гроза собиралась-собиралась, но так и не собралась. К утру небо совершенно очистилось, солнце встало начищенным до блеска, а свежесть осталась, летучая, радостная. Линейка, залитая светом, всем своим видом наводила на мысль о том, что пуля — дура, штык — молодец и всем по порядку пора на зарядку.

Из корпуса вышла Ольга, заместитель Цезаря в «Прометее»: она умудрялась зевать, одновременно поддергивать на ходу спортивные брюки (великоваты достались), тащить табуретку и не ронять установленный на ней новехонький патефон. Установив все это на твердую ровную поверхность и покрутив ручку патефона, Оля запустила пластинку — самую бодрую, звонкую, маршевую. Не захочешь — воодушевишься и решишь: прочь, ночные страхи, туманы и прочая психиатрическая чушь!

Потом еще Гладкова дунула в свисток, болтающийся на шее:

— На зарядку… стано-вись!

Из корпусов высыпали ребята, и Ольга в очередной раз подумала, что все ерунда, а Наполеоныч — чудо-доктор. Где все эти истерики и истерички, которые выли от страха полночи? Все светлолицые, свежие, румяные, бодрые — будто ничего и не было! Шурик (или Лешка?! Надо им какой-то знак привязать, что ли…) хоть и был бледноват, но смотрел молодцом, улыбался и дышал по-богатырски, полной грудью. Люська Кочергина тормошила подружек и тараторила как заведенная, что-то им втолковывая. Вовка — тот вообще раздался, пополнел, вон какие мышцы на ранее тощих руках и на ногах появились.

И все остальные были как с плакатов «Все лучшее — детям». Все подтянутые, поздоровевшие — это всего-то за неделю. Одежда всем полагалась одинаковая, поэтому все было новенькое — хрустящие майки заправлены в трусы, легкие невесомые тапочки на босу ногу. А многие, и это было особенно трогательно, повязали на зарядку пионерские галстуки, алые треугольники сверкали прямо-таки кремлевскими рубинами.

Итак, все выстроились, были готовы — а физрука все не было. С утра обычно Тархов уже поджидал на линейке, которую сам тщательно проливал водой от пыли. Теперь пыль была на месте, а Тархова не было. Все стояли, ждали, пластинка играла впустую. Вот она закончилась, зацокала игла. Оля подняла ее,