Современный зарубежный детектив-15. Книги 1-16 - Рада Джонс

сексуальных отношений между ними. Это связано или не связано – он третирует ее потому, что у него не встает? И что за тайну она собиралась раскрыть? Мы с ней сблизились, и все же я ей не доверяла. Какие у нее мотивы? Почему она решила мне все это рассказать именно сейчас?

Утром, сидя на кухне, я старалась успокоиться. Я вслух высказалась о том, что теперь под столом было пространство для ног. Но пустота меня нервировала. Я видела грязь по верху окна, я чувствовала запах дезинфицирующего средства, собачьей еды и еще какие-то навязчивые, но неопределимые нотки. Люди думают, что одиночество похоже на скуку, но у меня оно скорее похоже на волнение. Через некоторое время я начала думать, что нет особого смысла сидеть за столом, когда ты один.

В одиннадцать утра я вывела Моди на прогулку. Вид черных пакетов, сваленных перед домом, немного успокаивал. Эйлса сказала, что они тут останутся, пока я сама не буду «готова». Мы с собакой прогулялись по парку. Хотя костюм я выбрала сегодня элегантный, на ногах были привычные кроссовки, так что часть прогулки я шла очень быстро, почти бегом. Моди, бедная старушка, изо всех сил старалась не отставать. Это все важно, поскольку показывает, что: а) я беспокоилась, чтобы Эйлсе не пришлось меня ждать, и б) как недолго я отсутствовала.

Когда я открыла калитку и увидела совершенно пустую дорожку, и крыльцо, и газон, моим первым побуждением было броситься на землю и закричать. Не беспокойтесь, я этого не сделала. Я понимаю, как это звучит. Я уперлась обеими руками в забор и склонилась вперед, верхняя перекладина давила на живот, и издала долгий тихий стон, похожий на рев коровы, потерявшей теленка. Эйлса обещала мне, обещала. Тяжелее всего было осознавать, что меня предали. Они следили за мной и ждали момента, меня обыграли. Прогудел автобус. Зазвонил церковный колокол. Я не слышала шагов Эйлсы, пока она не оказалась рядом со мной.

– Том все забрал, – задыхаясь, сказала она. – Я не могла его остановить. Я знаю, что мы договорились подождать. Простите, Верити. Пожалуйста, посмотрите на меня. Все будет в порядке.

Боюсь, мои глаза были полны слез – я злилась из-за того, что меня неправильно поняли, я была в панике, и испытывала всепоглощающего чувство потери.

– Простите, – повторила Эйлса настойчиво, крепко сжимая мое плечо. – Послушайте. Пожалуйста. Давайте зайдем в дом, пока он не вернулся. – Она стояла так близко, что я чувствовала запах чая в ее дыхании. – Я на вашей стороне.

Может, не следовало пускать ее в дом, тогда все и закончилось бы, но я пустила. Мы устроились за маленьким столиком. После того, как она вымыла окна, свет в кухне казался мне резким. Эйлса выглядела усталой, под глазами залегли тени. Я заметила небольшой порез у нее на нижней губе. Следовало спросить, как она, найти способ задать все те вопросы, которые скопились у меня в голове. Но я чувствовала себя слишком слабой. Я позволила ей взять ситуацию под контроль. Речь больше не шла обо мне и Эйлсе или Эйлсе и Томе, теперь это были Том и я. Кухня превратилась в военное министерство. Кампания под названием «Мой дом». Используемые Эйлсой слова и выражения подкрепляли мысль о вооруженном конфликте. Она говорила, что Том «привлек тяжелую артиллерию», что мы должны «организовать оборону». И этим она вернула мои симпатии. И только теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что мне следовало больше думать о том, кто победил и кто был побежден, кто совершал насилие над кем.

Эйлса решительно встала и уперлась руками в стол. Она снова была «моей» на весь день. Том с детьми уехали на обед к его родителям в Беркшир. Где приберемся сегодня? Не беспокойтесь, наверх не пойдем. Она знала, что в комнату Фейт заходить запрещено. (Я заперла ее и спрятала ключ.) В кабинет моего отца она тоже не собиралась. Таким образом, оставались прихожая, лестница и гостиная. Больше всего ее беспокоила общая стена наших домов. А еще она хотела найти источник запаха. Но не все сразу, конечно.

– Так, приступаем, – объявила Эйлса.

В тот день она была совсем в другом настроении. Больше никаких откровений. Она работала с каким-то счастливым неистовством, почти маниакальным. Она напевала и говорила мне, что я великолепна. В тот день было еще теплее, чем в предыдущий, воздух казался мне густым и немного сладковатым – навевал мысли о гниющих грушах. Но, несмотря на жару, на Эйлсе была рубашка с длинными рукавами, а еще время от времени она морщилась и потирала плечо. Я отправилась на поиски «нурофена» и в коробке со швейными принадлежностями нашла полпачки «валиума», оставшегося от мамы. Эйлса отказалась.

– Я даже свои таблетки сейчас не принимаю, – сказала она, вытягивая шею, чтобы выглянуть в окно. – И не собираюсь принимать чужие.

Хотя она уговорила меня принять парочку, сказав, что они помогут мне расслабиться. Дальше все было как в тумане. Я помню, что сидела на стуле за письменным столом, а Эйлса говорила со мной о самых разных вещах. Почему-то в памяти всплывают слова «эгодистонический» и «эгосинтонический». Время от времени она приносила мне найденные предметы, например ящик для написания писем, принадлежавший моей бабушке.

– Какой красивый! Это розовое дерево и слоновая кость? Может, периода регентства? Если не возражаете, я отнесу его на оценку.

Я задремала, а когда открыла глаза, увидела, что она смотрит на меня.

– Мне нужно идти, – сказала она.

Я попыталась принять сидячее положение, но Эйлса уже была у входной двери. Дверь хлопнула, потом скрипнула калитка и через несколько секунд я услышала, как хлопнула входная дверь ее дома. Думаю, время было немного за полдень.

На меня давила тишина дома. В голове все смешалось. Следовало поработать, но я нервничала, состояние было каким-то нестабильным. Я побрела на кухню и сделала большой глоток холодной воды прямо из-под крана. Постояла в саду, и мне показалось, что откуда-то донесся запах тостов, хотя в основном пахло гниющими овощами и канализацией. Я вернулась в дом и в задумчивости остановилась в прихожей. Эйлса сложила несколько картонных коробок у двери, и через секунду я принялась распаковывать верхнюю: металлические мочалки для мытья посуды, несколько еще вполне пригодных полотенец и тапочки Фейт – все это я спрятала под диван. Я пошла наверх и села на мамину кровать.

В этой комнате было очень уютно. Я почувствовала прикосновение маминых безделушек, фотографий и старых открыток. Мягкие игрушки сидели на кровати, на полках стояли фарфоровые фигурки животных.