Искатель, 2005 №4 - Ирина Камушкина

Степанов постоянно лез на рожон, пытаясь подвигнуть своих сослуживцев на свершения, укоряя их за мелкое воровство, лень, безделье и другие не самые страшные грехи, и даже нагло заявил отцу Федору, что и на кухонно-обыденном уровне не стоит отвергать феноменологию духа. Естественно, все это любви к Степанову не прибавляло.

А тот продолжал хулиганить.

Степанов крепко брал за локоток Мыскова, тащившего мешок с чем-то украденным, и долго водил его по части, задавая вопросы о детях, здоровье и погоде, не обращая внимания на то, что Мысков пихается, толкается, пинается, всячески пытаясь вырваться. Степанов отпускал Мыскова только тогда, когда тот бросал мешок и размазывал слезы по щетинистым мордасам. Откуда появлялся Степанов, Мысков определить не мог. Прапорщик являлся бесшумно, внезапно, наводя на Мыскова просто первобытный ужас. А когда Мысков убегал, высоко подбрасывая колени и оборачиваясь к Степанову с поднятым кулаком и криком «Мы еще с тобой встретимся!», тот растворялся в воздухе. Однажды Мысков проснулся дома в холодном поту и прямо перед собой увидел Степанова. Тот сидел на стуле и улыбался.

— За что ты меня так? — жалобно спросил Мысков.

— А ты не воруй, — ласково ответил Степанов и исчез.

Мысков стал щипать себя, чтобы убедиться, что это не сон, а потом, дрожа, залез под одеяло и уже не мог спать до утра.

Степанов по-прежнему доводил до бешенства интенданта капитана Потапенко, блестяще на пари определяя, сколько и каких продуктов не доложено в матросский котел. Потапенко вдруг стал испытывать жуткие, мучительные, невыносимые муки, которые наступали сразу после того, как продукты из матросского котла попадали в его дом. Чаша терпения интенданта переполнилась после мистического случая при закупке рыбы для экипажа. Когда Потапенко собрался закупить гнилой селедки, чтобы скормить ее матросам под видом полноценной горбуши, уже прикидывая, какой будет навар и сколько денег из навара придется выкатить Романовскому, перед ним вдруг материализовался Степанов с ласковой улыбкой и дурацкими вопросами. Потапенко вдруг понял, что Степанова кроме него в данную минуту не видит никто. Это было самое страшное. Интендант решил, что он сходит с ума, и срочно отказался от гнилой рыбы. Потапенко плакал, когда расплачивался за горбушу, рыдал, когда вместо сэкономленных денег привез Романовскому дурацкие объяснения, да так рыдал, что Романовскому пришлось отхлопать его по щекам, чтобы привести в чувство.

Известный доносчик прапорщик Чухлов ничего написать не мог — всякий раз после удачного завершения очередного творения ему являлся Степанов и со словами «Стыдно! Стыдно!» опрокидывал чернильницу прямо на испещренный лист бумаги. Однажды Чухлов переписал донос семь раз, но послание так и осталось неотправленным. Он пытался писать доносы дома, спрятавшись под одеялом при тусклом свете карманного фонаря, но засыпал, не успев закончить свою важную работу.

Степанов сделал обстановку в полку настолько нестерпимой, что старшего преподавателя майора Иванова-Первого видели, как он, воровато озираясь, пробирался в полковую библиотеку и читал там «Грамматику русского языка», радуясь и удивляясь при этом.

Офицеры ходили по части, мучаясь похмельным синдромом, падали от этого в глубокие обмороки, но пить с утра опасались, почему-то обвиняя в этом Степанова.

Словом, Степанов был личностью весьма неприятной. Сначала все думали, что Степанов применяет черную магию, стали всем полком за ним пристально следить, но ничего не обнаружили — Степанов не сушил лягушачьи лапки, не варил снадобий, не баловался заклинаниями.

Подумали, что это гипноз, но как это проверить, так и не решили. Да и не похож был Степанов на гипнотизера.

Это становилось смешно и вместе с тем ужасно — мальчишка наводил ужас на ветеранов, привыкших творить вдали от государева ока всё что угодно.

Говорили, что не обошлось без Степанова и в случае с капелланом 3 роты Еременко, который несколько ночей кряду крал серебряные трубы полкового оркестра, прятал их у себя в амбаре, но на утро трубы снова оказывались в оркестрантской. Еременко истово молился, осенял себя крестным знамением, ночью ходил вокруг амбара с дубиной, но все его усилия пропали втуне, и трубы так и остались в оркестрантской.

Говорили, что не обошлось без Степанова в странном, поистине мистическом случае с главными снабженцами спиртным полкового командира подъесаулом Ферлети и майором Смирновым. Каждый раз, когда они открывали свои шкатулки, чтобы нести заветную бутылочку Романовскому, шкатулочки оказывались пустыми. Ферлети и Смирнов дрались между собой, подозревая друг друга в воровстве, потом мирились, клялись и божились, они перепрятывали бутылочки в другие потайные места, но все было тщетно — бутылочки по-прежнему бесследно исчезали. Их репутации в глазах полкового командира были изрядно подмочены, грозил полный крах карьеры, и оба были на грани самоубийства.

Привычный порядок вещей в экипаже разрушался прямо на глазах. И Романовский, и отец Федор понимали, что пора принимать какие-то меры, но почему-то медлили. Страх и ненависть к Степанову просто ощущались в воздухе. Оставалось только писать на Степанова доносы, благо почему-то такого удовольствия был лишен только прапорщик Чухлов.

Все видели, что Валид-Хан не пострадал от зловредных шуточек Степанова, и это было опасно. Мудрый штабс-капитан знал природу человека и понимал, что человек во время массового падежа скота ненавидит тех, у кого скотина выжила. Валид-Хан понимал, что волна ненависти может захватить и его. Он пока не знал только, когда это произойдет и во что выльется. При этом мог пострадать еще один человек — начальник учебной канцелярии лейтенант Миша Володин, тоже от чудачеств Степанова никак не пострадавший.

Володин был тихий и незаметный офицер, хорошо делающий свою работу. Он почему-то абсолютно пренебрегал основным постулатом военной службы «Вспотел — покажись начальству», поэтому, по всей видимости, карьера и благосклонность командования ему не грозили. В то время, когда все шарахались от Степанова как от чумы, Володин, напротив, искал общества прапорщика. Они очень мило беседовали о вещах важных и не очень важных. Володин стал даже иногда бывать у Валид-Хана во время его общения со Степановым, но больше молчал, глядя на прапорщика и штабс-капитана добрыми близорукими глазами.

«Ох, — думал Валид-Хан в эти минуты, — навязались Пети Ростовы на мою голову…»

Володин последние дни как-то просветлел, как-то стал спокойнее и сильнее. Естественно, это не могло не вызвать у окружающих нехорошей зависти. Последовал целый шквал догадок, сплетен, намеков и даже оскорбительных вопросов. Не обладая циничным спокойствием Валид-Хана или отточенной словесной техникой Степанова, Миша Володин во всем сознался. Оказалось, что в Одессе на улице Тихой живет чудесная девушка,