Искатель, 2004 №3 - Станислав Васильевич Родионов

Мы вернулись в комнату. Лола сидела над чашкой остывшего кофе, словно отравилась. Мне почему-то стало ее жалко: может быть, потому, что на фоне Эммы она проигрывала.

— Лукерья, что с тобой?

— Лейтенант, где ты ночевал?

— Сказал же, в лесу.

— Лола, ночи теплые, где хочешь можно переночевать, — вклинилась Эмма.

— Лейтенант, а кто тебе дал этот прикид?

— Разве это прикид? — увернулся я.

— Да, бомжовый, — помогла мне Эмма.

— Лейтенант, а кто тебе голову перевязал?

— Любая старушка, — ответила за меня Эмма.

Я промолчал, сочтя ответ логичным.

— Лейтенант, а почему от бинтов пахнет духами?

— Не духами, а плющом-хвощом.

— Лейтенант, а почему…

— Хватит, — не вытерпел я.

Не потому, что я уж такой противник лжи. Не потому, что вранье уж слишком сильно унижает врущего. Не потому, что противно… А потому, что любящие обязаны верить друг другу безоговорочно, как слову Божьему.

— Ночью я был в лесу, а под утро зашел к Любе…

Лола поднялась тяжело, как медведица, и взялась за еще не распакованные сумки.

— Пока, лейтенант. Я вернусь к маме.

Эмма вскочила и хотела путь ей загородить, но в дверь звонили. Пришлось открыть. Там стоял участковый, объяснив смущенно:

— Лейтенант, грузовик подан.

— У нас иномарка, — удивилась Эмма.

— А у меня грузовик, — огрызнулся я.

Так и поехали в разные стороны: женщины на иномарках, мы с участковым на грузовике.

36

Развестись! Что за нервы у Лукерьи — уходить из дому по любому пустяку. Развестись! Кстати, мы еще не женаты. Тогда разъехаться. Что за манеры…

В наш так называемый грузовичок народу подсело: следователь из отдела, криминалист, химик, двое понятых да мы с участковым.

Развестись… С разводами тоже бывают приколы. Капитан Гудашкин много лет не может развестись с сексапильной бабенкой. Трое детей, все не от капитана, ждет четвертого тоже неизвестно от кого, а беременных не разводят — пусть, мол, супруг кормит…

Разойтись… Может, оттого, что я молод, но мне стал казаться такой глюк: оперативнику супруга нужна, как вобле пиво. Вот, скажем, я — вновь один.

Экспедицию я привез к долбленке. Работы оказалось на полдня, и эта работа зовется осмотром места происшествия. Отпечатки пальцев на коре, вмятины в грунте, образцы почвы и травы… Наконец загрузили домовину в машину и отвезли во двор РУВД.

Я вернулся домой. Мною не раз замечено, что на вещах и предметах остаются незримые отпечатки отсутствующего человека. Нет, не пальцев и не запах… Чего-то не физического. Лукерья ушла еще утром, а в квартире она есть, что-то от нее…

Мне следовало думать, да не просто, а стремительно. Столько событий. Где-то я прочел, что промедление с легким делом превращает его в трудное, а промедление с трудным — делает невозможным.

За суетой я не чувствовал легкого постукивания в голове — словно пара крохотных дятликов с двух сторон долбили виски. Зато я усек голод и с этой целью побродил по квартире. Кастрюли пусты, как им и положено быть у современной бизнес-вумен; холодильник выметен, как ему и положено быть у современной бизнес-вумен. Впрочем, сиротела пачка маргарина.

Я набросил куртку, взял пластиковый мешок и отправился в универсам, расположенный рядом.

Не люблю магазины из-за толкучек и людской неорганизованности. Поэтому выбирал не то, что мне нужно, а где посвободнее. Самым свободным товаром оказались торты. А почему бы нет: тортик, кофе и прикупить сыру. Тортик средних размеров, на одного среднего мужчину. Веселенький, кофейный, украшенный шоколадным вензелем.

За сыром топталась очередишка человек из восьми. Встал я. Сыры лежали под стеклом. И мне показалось, что в витрине… Вот что мне показалось в витрине? Глюк. Нечто бесформенное и неопределенное, от стекла отраженное.

Я нацеливался на сыр. У одного были дыры двенадцатого калибра. Другой имел вид лежалого бруска зеленоватого тона. Не рокфор же брать? Облюбовал молодой с печальной слезинкой — килограмм….

И опять глюк, теперь за стеклом. Мне показалось, что одна головка сыра секундно меняет свою форму: то шаровидная, то эллипсоидная, а то и вообще стремится стать пузатой репой. Зря отказался сделать рентген черепной коробки.

Я пошел к выходу. Шажками, потому что нести было неудобно: в одной руке сыр в мешочке, в другой торт, который, как назло, бьется об ногу. Чтобы не помять коробку, я держал ее на отлете, как птица раненое крыло…

— Молодой человек, помоги засунуть хлеб в авоську, — попросила пожилая женщина.

Две буханки и батон. Свой товар мне пришлось положить на столик. Упаковав бабусю, я с трудом отделался от ее долгих благодарственных слов, не стоящих услуги. На улице вздохнулось вольготнее, без плотной толпы и шума…

Глюки… Глюк вырос передо мной во весь рост. Волосы цвета розового сыра до плеч. Куртка цвета туманной сырной корочки… Но глаза синие. Люба хотела улыбнуться, но какая-то мысль косила ее губы. Мои губы ничего не перекашивало, поэтому я улыбнулся:

— Люба, следишь за мной?

— Игорь, что там? — показала она рукой на задворки.

— Заброшенный котлован.

— Пойдем! — приказала она.

И повела, крепко уцепив за локоть. Приказы легче исполняются, когда не понимаешь их смысла. За домами, за горами песка и гравия — яма метров пять глубиной. Дно залито грязью и уже начало зарастать болотной зеленью.

— Люба, что с тобой? — спохватился я.

— Глянь! — она ткнула пальцем в коробку.

— Ну, торт…

— Глянь-глянь, — истерично потребовала она.

Я присмотрелся. На коробке вместо шоколадного кренделя красовались три розовые гвоздички. Я догадался:

— Бабка подменила. Мой был дороже…

Люба хотела усмехнуться, но вышла кривая гримаса, которая исказила лицо до неузнаваемости. Мягко, словно на ленточке был котенок, а не коробка на бечевке, одной рукой взяла она торт, второй осадила меня за песчаный бугор — и, всем телом сделав мах-рывок, швырнула торт в яму…

Несильный взрыв прошел верхом. Я отлепил грязную лепешку со своей щеки. И посмотрел в ее глаза, не испуганные, а победоносно-синие.

— Люба, как догадалась?

— Шла за тобой, увидела…

И синь ее глаз, и победоносность вдруг смыли слезы. Она уткнулась в мое плечо, и мы замерли на минут пять в тишине и бездвижье — ее святые слезы намочили мою шею.

— Люба, зайдем ко мне, кофейку…

— Не могу, деда надо кормить.

Возник милиционер:

— Что тут взорвалось?

— Торт, — объяснил я.

— Разве торты взрываются?

— Если не свежий…

37

Я впал в неописуемое, что-то вроде нетрезвого, состояние.

Взрыв торта оглушил меня не физически. Мир стал казаться