Кровавые деньги - Фергюс Хьюм

– Мистер Сильвер, вы знали, что он цыган? – спросил репортер.

– Конечно. Я все знал о его происхождении с первых дней нашего знакомства. Он просил меня хранить в тайне его подлинное имя и происхождение. Меня это не касалось, поэтому я согласился. Временами Хирн – или, скорее, Пайн, я лучше знаю его под этим именем, – уставал от светской жизни и возвращался к своим корням – палатка, дорога. Никто из цыган не подозревал, что он не просто торгует лошадьми. Возвращаясь к своему племени, остальным он говорил, что едет в Париж или Берлин решать финансовые вопросы, а все дела в его отсутствие вел я.

– Вы знали, что он появился в Аббатском лесу?

– Конечно. Я приходил к нему пару раз за указаниями. И предостерегал его – ведь дом, где живут его зять и жена, совсем рядом, как бы тайное не стало явным. Но Пайн лишь отмахнулся, дескать, рисковать – лучший способ сохранить тайну.

– Вы знали, что сэр Хьюберт собирался прийти ночью в дом лорда Гарвингтона?

– Не имел ни малейшего понятия. Я даже предупреждал его, что лорд Гарвингтон боится грабителей и обещал застрелить любого, кто попытается проникнуть в дом.

Все это Сильвер рассказал в откровенной и непринужденной манере, не забыв и о том, что покойник велел ему попросить Гарвингтона не выгонять цыган из леса. Репортер опубликовал интервью, добавив комментариев, и его с большим интересом прочитали обыватели и многочисленные друзья миллионера, немало подивившиеся двойной жизни, какую вел этот человек. Конечно, в прошлом Пайна как Измаила Хирна не было ничего постыдного, и все попытки обнаружить что-то темное в его прежней жизни оказались тщетны. Все же многие говорили: тут что-то не так, иначе этого авантюриста, каким он, несомненно, был, не постигла бы столь ужасная смерть. Но, несмотря на все попытки обнаружить породивший дым огонь, ничего порочащего Пайна выявить не удалось. Даже на дознании после тщательного изучения выяснилось: покойный был человеком благородным. Да, он скрывал свое подлинное имя и происхождение, и что с того? О такой общественной и частной жизни можно только мечтать. В ней не было ничего преступного, лишь романтика, а трагический финальный аккорд придавал мрачный оттенок этой живописной, даже в самых придирчивых глазах, истории.

Как ни старался инспектор Дарби из Уонбери, он не смог найти улики, которые позволили бы выявить стрелка. Лорд Гарвингтон, по понятным причинам, принял Пайна за грабителя и действительно ранил его в правую руку, но роковым оказался второй выстрел, и стреляли не из дома. Это ясно подтверждали показания самой леди Агнес. Поднявшись с постели после обморока, она рассказала, что открыла окно и своими глазами видела, как умирал несчастный, даже не подозревая, что это ее муж. После первого выстрела мнимый грабитель бежал по дорожке, а вот второй, из кустарника, отмеченного на представленном коронеру и присяжным плане, уложил беглеца на месте. Несколько гостей и слуг заявили, что, услышав крики лорда Гарвингтона, вышли в коридор и обнаружили дверь закрытой. Кто-то даже слышал второй выстрел еще с лестницы. Все свидетельствовало о том, что предполагаемого грабителя убил не хозяин дома.

– Я и не думал его убивать, – заявил Гарвингтон во время дознания. – Хотел просто подстрелить, что и сделал, чтобы схватить на месте или отыскать потом. После выстрела я закрыл дверь, предположив, что у него могут быть сообщники и до прихода полиции надо закрыться.

– То есть вы и понятия не имели, что это сэр Хьюберт Пайн? – спросил присяжный.

– Конечно нет. Я не стал бы стрелять, если бы узнал его. Едва открыл дверь, он бросился на меня. Я выстрелил, и он убежал. И только потом, когда мы все вышли и нашли у кустов мертвеца, узнал своего зятя. Я думал, он в Париже.

Инспектор Дарби показал, что осмотрел кустарник и заметил сломанные ветки, из чего следовало: в зарослях кто-то прятался. Трава, довольно высокая под кустами, была примята. Но он не нашел ничего, что могло бы привести к поимке убийцы, устроившего засаду.

– Не осталось ли следов? – задал вопрос коронер.

– Дождя не было несколько недель, земля твердая, – объяснил свидетель, – поэтому следы обнаружить не удалось. Сломанные ветки и примятая трава говорят о том, что в кустарнике кто-то прятался, но в каком направлении он скрылся потом, можно только гадать.

Действительно, улик, которые могли бы навести на след преступника, не было. Двери и окна закрыл на засовы сам лорд Гарвингтон вместе с лакеями и дворецким, так что выбраться наружу и сделать второй выстрел никто из находившихся внутри не мог. Со слов матушки Ракушки, Халдеи и других цыган стало ясно: табор в ту ночь никто не покидал, за исключением Хирна, и даже о его отсутствии цыгане узнали только на следующее утро, когда убийство стало достоянием гласности. Хирн, как сообщили несколько цыган, около одиннадцати ушел в свою палатку и не говорил, что пойдет в поместье или еще куда-то. Показания Сильвера тоже ничего не прояснили: Пайн вовсе не собирался навещать дом зятя и вдобавок недвусмысленно заявил, что хочет сохранить свое пребывание в тайне, будет осторожен и даже близко к поместью не подойдет.

– Насколько я знаю, врагов, желавших ему смерти, у Пайна не было, – заявил секретарь. – Мы были близки, и, если бы его жизни угрожала опасность, он наверняка рассказал бы мне об этом.

– То есть пролить свет на эту загадку вы не можете? – безнадежно спросил коронер.

– Не могу, – ответил свидетель. – Насколько я понимаю, разъяснить происшедшее не может никто. В секрете Пайна не было ничего постыдного, поскольку он был честен, и никто не мог желать ему смерти.

Когда рассмотрели все свидетельства, был сделан вывод: тайна остается неразгаданной, виновный не найден. Этим, к общему неудовольствию, дознание и закончилось.

– Умышленное убийство, совершенное неизвестным или неизвестными, – сказал Ламберт, прочитав отчет о дознании в своей квартире на Сент-Джеймс-стрит. – Странно. Кто же разрубил Гордиев узел на веревке, что связывала Агнес с Пайном?

Ответа на этот вопрос у него, как и у всех остальных, не было.

Глава X

Затруднительное положение

Лорд Гарвингтон не являлся достойным представителем аристократии, поскольку его пороки заметно превосходили его добродетели. Слабый характер, вкусы сибарита – для счастья ему требовалось много денег. Подобно бессмертной Бекки Шарп из «Ярмарки тщеславия», он мог быть в меру честным, имея приличный доход, в отсутствие же такого дохода не останавливался ни перед чем, кроме разве что преступления, чтобы удовлетворять свои изысканные вкусы в полной мере. Откровенно говоря, он уже перешел все границы, когда поменял