Зарубежный детектив 2026-17 - Альберт Корнелис Баантье

невиновен в ее распространении, и в обмен взял с Йельма обещание связаться с ним, когда дело будет раскрыто. Записи Пальмберга не слышал никто, кроме него самого, во всяком случае до этого момента; он без обиняков признался, что к нему попросту никто никогда не заходит. Пальмберг был совершенно одиноким человеком и уже притерпелся к этому. Всю свою уникальную внимательность он направлял на музыку. Они прослушали еще две композиции Джима Барта Ричардса конца шестидесятых, и Йельм вдруг ясно понял, что за человека он встретил в убогом жилище в Старом городе. Покидая наконец бедную однокомнатную квартирку, «приспособленную для проживания людей с ограниченными возможностями», он уже знал, что обрел на другом краю Стокгольма близкого друга.

Глава 22

Взяв след, Пауль Йельм резко увеличил темп жизни. Теперь у него не было времени стоять возле зеркала, гадая, насколько увеличился прыщ на щеке за последнюю неделю, не было времени исследовать пустоту внутри себя и взаимоотношения внутри своего склонного к переменам окружения, не было времени размышлять над странностями своего трещавшего по швам брака. Идти по следу кассетной записи было настолько интересно, что все остальное отошло на второй план.

Йельм собрался в Гётеборг и Мальме для встречи с тремя остальными владельцами записи Монка, к которой была в виде тысячедолларового бонуса приложена композиция «Risky». Хультин спокойно выслушал выводы Черстин о Родхольме и Пальмберге. Ни тот, ни другой не были убийцами, ни тот, ни другой не делали копий своей записи. Однако — и в этом они сходились во мнении — существует шанс, что кто-то из оставшихся троих покупателей мог сам быть убийцей; стойкое нежелание майора Родхольма копировать запись было, по всей вероятности, характерно для этого типа джазовых фанатов. Скорее всего существует не так уж много копий этой копии.

Черстин была готова сопровождать Йельма в поездке в юго-западную Швецию. Зная ее, Йельм понимал, что Черстин тоже думает только об одной версии, отметая все другое.

А потом позвонили из Даларё.

Йельм поднял трубку и торопливо сказал «алло». Чавес наблюдал за ним с другой стороны стола и видел, как красное пятно на левой щеке Йельма стало еще более заметным, потому что он внезапно побледнел.

За время разговора Йельм не произнес ничего, кроме того самого «алло». Только стал белее мела. Чавес подумал, что пятно на щеке похоже на пульсирующее сердце. Пытаясь вернуть телефонную трубку на место, Йельм дважды выронил ее.

Хорхе ждал.

— Силла ушла от меня, — тихо сказал Йельм.

Хорхе ничего не сказал. Положил ручку на стол.

— Она позвонила с дачи. Просит меня больше не приезжать туда этим летом. Ей нужно подумать.

Когда Черстин Хольм открыла дверь их комнаты, она увидела, что Чавес и Йельм стоят, обнявшись.

Совершенно бесшумно она снова закрыла дверь.

По дороге в аэропорт, в такси, она спросила только об одном:

— Ты справишься?

Йельм слабо кивнул.

Она подумала, что красное пятно на его щеке похоже на опознавательный знак бродяг — лежащий вытянутый ромб.

Она не помнила, что он означает.

Пока Йельм летел в самолете, его лицо начало понемногу приобретать прежний цвет. Пятно стало чуть менее заметным, и, как только его контуры исчезли, Черстин Хольм вспомнила, что означает знак бродяг. Они рисовали такой ромб на стенах домов, где жили негостеприимные люди, чтобы предупредить друг друга.

Сейчас об этом знаке почти забыли.

Йельм чувствовал, что поле его зрения почти физически сжалось. После разговора с Силлой оно абсурдным образом расширилось, так что ему показалось, будто он видит все вокруг себя и над собой взглядом, ни на чем не фокусирующимся, но все регистрирующим. Кошмарное состояние. Полный распад. А затем этот всеобъемлющий взгляд сменился на свою противоположность, туннельный взгляд, который жесткая цензура самозащиты не выпускает за пределы узкого коридора.

Из аэропорта «Ландветтер» Йельм позвонил домой и долго говорил с Тувой о том, что произошло. Данне тоже взял трубку, но только огрызался; по-видимому, в его глазах виноват во всем был отец. Впрочем, Йельм всегда оказывался виноватым в неприятностях, случавшихся в инфернальном мире взрослеющего сына. Силла только сказала Туве, что папе и маме нужно некоторое время пожить отдельно друг от друга. И Тува с трудом узнала мамин голос. Йельм как смог попытался объяснить дочери, что происходит; через некоторое время он понял, что повторяет какие-то клише. «Слова предопределяют каждому его роль», — грустно подумал Йельм. Он спросил, справятся ли они с братом несколько дней сами, а Тува рассмеялась и ответила, что они уже давно справляются сами, с тех пор, как мама уехала на Даларё, а папа стал работать круглые сутки.

Когда разговор был окончен и Йельм остался стоять с трубкой в руке, он понял, что никогда не думал о происходящем в таком ключе.

Вместе с Черстин Хольм они поехали по двум имевшимся у них адресам. Первый покупатель жил в районе Хага, на улице Кастелльгатан, возле парка аттракционов Скансен. Вокруг старого учителя музыки Эгона Хальсегрена было как-то слишком уж много укреплений,[144] и Йельму и Хольм, точно так же, как и в случае со стокгольмскими покупателями, показалось, что они опять идут по ложному следу.

В элегантную трехкомнатную квартиру учителя Хассельгрена они попали под вечер. Солнце еще светило, и Гётеборг погрузился в свой отвратительный смог. Он был удушающим, и дородный господин Хассельгрен встретил их, одетый в сетчатую футболку. Сквозь нее просвечивали седые клочковатые волосы; кое-где они даже пробрались через крупные ячейки наружу. В глубине квартиры звучал голос Телониуса Монка.

— Тема пятьдесят второй улицы, — сказала Черстин Хольм, тем самым открыв дверь в сердце старого учителя музыки точно так же, как она открыла дверь его квартиры.

Да, он покупал у Белого Джима по почте кассету Монка, в конце которой записана «Risky». Нет, он поместил в одном тематическом журнале, вышедшем парой номеров в восьмидесятые годы, объявление о том, что ищет записи 1957-59 годов, и Белый Джим отозвался. Да, запись все еще у него. Да, он проигрывал ее на занятиях в школе. Нет, ученикам она не понравилась. Однако он настойчиво проигрывает джазовые композиции конца пятидесятых годов на своих занятиях. Да, именно бибоп 1957-59 годов был самым интересным джазовым стилем двадцатого века. Ни один из его учеников не рискует пропускать занятия по джазу! Нет, он никогда не копировал запись, и ему даже не приходила мысль копировать ее.

Йельм и Хольм поблагодарили и распрощались. Спускаясь по улице, они обернулись