Без смягчающих обстоятельств - Леонид Михайлович Медведовский

кажется, тщательно изучает мое удостоверение, но по его нездешним, отсутствующим глазам я вижу, что мысли врача там, с больными, что мой визит не к месту, не ко времени, и вообще он с трудом понимает, кто я и зачем здесь.

— Агеев, из уголовного розыска, — повторяю я дважды, пытаясь пробиться сквозь чащобу забот и тревог, обступивших врача.

Он коротко взглядывает на меня.

— Сеглиньш — лечащий врач. Чем могу быть полезен?

— Доктор, мне нужно поговорить с таксистом!

Его губы непримиримо смыкаются.

— Не пущу! И не машите своей книжечкой!

— Что, доктор, ему очень плохо?

— Состояние крайне тяжелое. Глубоко проникающее ранение в область живота, поврежден тонкий кишечник...

— Жить будет?

Врач медлит с ответом.

— Сейчас трудно сказать. Потеряно много крови, есть опасность сепсиса...

Я корректно, но настойчиво оттесняю Сеглиньша в коридор, пока входная дверь не захлопывается за моей спиной.

— Доктор, вы должны понять — этот разговор нам очень важен. Носков — единственный, кто видел преступника в лицо.

Сеглиньш с сомнением качает головой.

— Нет, нет, ваше посещение его взволнует и... Может быть, завтра?

Я настаиваю:

— Доктор, дорога каждая минута! Преступник на свободе, кто знает, каких еще бед он может натворить!..

— Хорошо! — решился наконец Сеглиньш. — В порядке исключения даю вам две минуты. Наденьте халат, я сам вас провожу.

Халат был явно женский, мои костлявые плечи в него не влезали, и после нескольких неудачных попыток я набросил его сверху. Идя вслед за Сеглиньшем длинным больничным коридором, я напряженно обдумывал предстоящий разговор. Неясного в этой истории было много, но сейчас надо задать самые важные, самые неотложные вопросы, без ответа на которые трудно начинать розыск.

Раненый лежал в одиночной палате, окруженный сложной аппаратурой из стекла и никеля. Он дышал тяжело и прерывисто, на лбу серебрились мелкие бисеринки пота. Врач промокнул его лоб марлей, сказал негромко:

— Миша, к вам товарищ из милиции. Вы сможете говорить?

Носков с усилием открыл глаза, в них застыла неутолимая боль.

— Спрашивайте, — едва слышно прошептал он.

Я понял, какого труда стоит ему каждое слово, растерялся и забыл заготовленные вопросы. И тогда он начал рассказывать сам. Михаил шептал быстро, бессвязно, спотыкаясь на трудных буквосочетаниях. Ему, видимо, необходимо было выплеснуть наболевшее, освободиться от навязчивых образов, засевших в воспаленном мозгу.

— Я чинил машину... а этот... в плаще... приставал к девушке... пьяный такой, злобный... Они ссорились... он замахивался... я пошел к ним... хотел помочь... она убежала... Я вернулся к машине, слышу... кусты трещат... Вытащил... и тогда он... тогда он...

Лицо раненого исказила мучительная гримаса, он застонал, заскрипел зубами, заново переживая случившееся. Сеглиньш встревоженно приподнялся, движением бровей указал на часы.

Я заторопился.

— Как он выглядел?

— Ниже меня... худой... длинные волосы...

— Вы его раньше встречали?

— Нет... кажется, нет...

— Что вам запомнилось в его лице?

— Баки... баки на щеках...

Михаил сцепил зубы, подавляя готовый вырваться стон. Сеглиньш поднялся, сказал решительно:

— Все, инспектор! На сегодня хватит!

— Миша, Миша! Вспомните еще что-нибудь! Может, вы слышали их разговор? Вспомните, Миша, вспомните!..

Носков закрыл глаза, и было не понять: то ли он снова впал в забытье, то ли обдумывал мой вопрос.

— Идемте, идемте, ему нужно отдохнуть.

Сеглиньш вежливо, но твердо взял меня за руку и повлек к выходу. У дверей я оглянулся: Носков слабо шевелил пальцами, как бы подзывая к себе. Я вернулся почти бегом.

— Вспомнили?

— Пить, — шептал раненый бескровными губами. — Пи-ить...

Я обернулся к Сеглиньшу, он уже стоял рядом.

— Доктор!..

— Нельзя! Ему вчера весь кишечник перешили. Операция длилась три часа... — Врач говорил все это шепотом, опасливо косясь на Михаила — не слышит ли.

— Пиить!.. — Носков лихорадочно облизывал запекшиеся губы, под болезненно трепещущими ресницами замерцали слезинки.

— Ну что мне с тобой делать! — Сеглиньш смочил водой ватку, осторожно провел по губам раненого.

Облегченно вздохнув, Михаил открыл глаза. Я легонько пожал его вялую ладонь.

— Счастливо, Миша, выздоравливай поскорей!

Он обхватил мою руку холодными негнущимися пальцами.

— Увидите маму... передайте... пусть не волнуется... И Алла... ей нельзя... А я... я... выбак... выкаб... выкарабкаюсь...

Наша работа — не для слабонервных, но к подобным сценам иммунитета у меня еще не выработалось. Да и вряд ли это когда-нибудь случится. Сострадание к страданию, злость против зла... Если нет в душе этих чувств, трудно, даже невозможно работать в милиции...

У самого выхода меня нагнал Сеглиньш.

— Вы непременно должны найти этого подонка, слышите? Смерть всегда страшна, но когда она подступает к таким вот молодым...

— Вы спасете его, доктор?

— А вы? Вы найдете преступника? — И, не дожидаясь ответа, сказал: — Вот и я ни в чем не уверен... Вы, наверно, думаете: «Какой злобный и мстительный, как он жаждет покарать преступника!» Вовсе нет, инспектор. Просто я считаю: чем лучше работает милиция, тем меньше работы нам, хирургам. Прощайте, инспектор!

2.

Я выхожу из отделения реанимации в преотвратнейшем настроении. Что толку хитрить с самим собой? Я могу некоторое время втирать очки Генке, пока он меня не раскусит, могу неопределенно долго играть роль многоопытного сыщика перед погруженным в больничные заботы Сеглиньшем. Но сам-то я в тихой панике, внутри у меня все дрожит и трепыхается. Потому что это мое первое серьезное дело, и если я его завалю... Минуточку, а почему это ты непременно должен его завалить? А потому, пижон несчастный, что опыта у тебя катастрофически мало, потому что до сих пор тебе попадались лишь мелкие кражонки да дружеские мордобития. А тут — тяжкое ранение и человек на грани смерти. И все тебе верят, все ждут и надеются. Однако я никакой не зубр и не ас, я еще только учусь. И кроме университетских знаний да непомерного апломба, у меня за душой ничегошеньки нет. Ну, где, где мне искать этого подлого юнца с баками?.. Спокойно, Дима, оснований для паники пока нет. Будут, конечно, как же без этого. Но позже, немножечко позже. А сейчас — побольше оптимизма, лейтенант Агеев! Вы приближаетесь к машине, на вас с немым обожанием смотрит райотдельская общественность в лице сержанта Геннадия Спирина.

— Куда поедем, товарищ лейтенант? — спрашивает Спирин, открывая дверцу машины. — В райотдел?

— Что нам там делать? Давай