Без смягчающих обстоятельств - Леонид Михайлович Медведовский

бы не безобразное поведение Лауры... Если бы не приезд Валерия Кречетова... Если бы таксист оставил его в кустах... И вид у Романа во время допроса соответственный: само смирение и покорность судьбе-злодейке.

Тактика в общем-то не новая и достаточно примитивная: представить дело так, будто преступление совершено неумышленно, в состоянии сильного душевного волнения. Но нет! Фонарев сам себя выдал с головой: тот циничный расчет, то бесчувственное хладнокровие, которое он проявил, скрываясь от правосудия, исключают смягчение наказания. Фонарев внутренне был готов к преступлению, а когда он его совершил бы — в ту субботу, или годом позже — не суть важно.

— Это все она, она виновата, — твердит без устали Фонарев. — Из-за нее все случилось... Это ж такая стервозная девка!.. Ее надо судить, ее!.. Если бы не она!..

— Какой же вы все-таки!.. — вспылила, не выдержав, Сушко. — Было одно смягчающее обстоятельство — слепая, безрассудная любовь, — но и ее вы растоптали!..

На сегодня допрос закончен. Я вывожу подследственного в коридор, чтобы сдать конвоиру. Навстречу нам поднимается по лестнице мать таксиста. Увидела Романа — побледнела, отшатнулась. В глазах — испуг и удивление, презрение и... жалость. Да, обыкновенная бабья жалость, какую испытывают женщины к несчастным и ущербным. Фонарев прогладил лицо Ксении Борисовны тяжелым, заледенелым взглядом, молча прошел мимо. Ни одна жилочка в нем не дрогнула, не всколыхнулись ни совесть, ни раскаяние.

«Пустое сердце бьется ровно», — вспомнилась мне строка из школьной хрестоматии.

* * *

Прошел год. Однажды вечером, возвращаясь с работы, я поймал зеленоглазое такси. За рулем сидел молодой мужчина с четким профилем: тонкий, острый нос, плотно сжатые губы, энергичный подбородок. Я пригляделся попристальней — неужто Носков? Он покосился настороженно — чего, мол, уставился? Ну да, он же меня не знает. Видел один-единственный раз, да и то был в таком состоянии...

— Ну как, Миша, выкарабкался?

Он опять скосил глаз.

— Откуда вы меня знаете?

— Виделись в одном месте, — продолжал я интриговать. — Только тогда ты был в горизонтальном положении и не очень разговорчив. Но все же вспомнил, что у преступника были баки.

— Лейтенант Агеев? Мне мама о вас рассказывала...

— Уже, Миша, старший лейтенант, — поспешил похвастать я. — Получил повышение за успешное раскрытие... А, кстати, чем закончился суд над Фонаревым?

Михаил помолчал, видно было, что вопрос ему неприятен.

— Семь лет дали... в колонии усиленного режима...

Машина останавливается у моего дома, мы прощаемся.

— Миша, о главном не спросил: кого пестуешь — сына, дочку?

Носков расплылся в неудержимой, блаженно-радостной улыбке:

— Сын у меня, восемь месяцев. Димой назвали...

Я стою у подъезда своего дома, покуриваю — мать не любит, когда я дымлю в комнатах. Ну, что ж, Дима так Дима... Не настолько я еще зазнался, чтобы возомнить, что это в мою честь. И все же приятно...