Без смягчающих обстоятельств - Леонид Михайлович Медведовский

свет, и на экране пошли кадры фильма, снятого в инфракрасном свете. Я увидел себя, расфранченного, как брачный аферист, Лауру с ее зазывным кинооскалом... Но вот в кадр попадает щупленькая фигурка неизвестного преследователя. Затаившись в кустах, он жадно прислушивается к нашему разговору. Оператор снимал его сзади, и долгое время я вижу только затылок и спину предполагаемого преступника. Но вот он поворачивает голову, и я едва сдерживаю крик изумления. Фонарев! Ромка Фонарев! Пухлые губы, круглый, картофелинкой, нос, вялый, безвольный подбородок...

Бундулис удивлен не меньше:

— Фонарев?! Главный свидетель по делу Виктора Лямина? Тот, кто помогал Волкову искать нож преступника?..

Я срываюсь с места и бегу к дверям.

— Дим Димыч, куда ты?

— Сейчас, Ивар Янович! Мне надо кое-что проверить.

Теперь-то я вспомнил, где видел адрес «Дарвас, 19». В этом доме живет Роман Фонарев, это зафиксировано в протоколе его допроса.

Мозг лихорадочно работал, синтезируя разрозненные факты в окончательную версию. Все неясные подозрения, которым я подсознательно не давал ходу, потому что они не укладывались в придуманную схему, вдруг выплыли и замелькали перед моим внутренним взглядом... Воскресенье. Он стоит у стола в квартире Ксении Борисовны, выкладывает из сетки бутылки с соками. А перед тем успел подстричься, сбрить баки — парикмахерские открыты с семи утра. Аккуратная прическа, гладко выбритые щеки... Теперь понятно, зачем он стал отращивать усы, — готовился к встрече с Михаилом Носковым. Тот парень, что пырнул таксиста, был с баками, но без усов, а этот — совсем наоборот. Чего доброго, Носков мог бы и не узнать. Ну, ловок, ну, хитер!..

И вдруг меня опалило: мне вспомнилась татуировка, которую я увидел на его руке, — якорь, оплетенный вместо цепи змеей. Вошел Бурцев, отвлек внимание, якорь мелькнул и забылся. Сейчас я пытаюсь найти ему место в цепи улик. Не тот ли это якорь, о котором кричал в бреду раненый таксист? Не его ли увидел Миша Носков за секунду до удара? Надо немедленно проверить! Кто еще мог видеть руку Фонарева так близко?.. Парикмахер! Он его стриг, он мог заметить...

Я разыскал в телефонной книге номер парикмахерской, где работал седовласый маэстро. В ответ на мой вопрос в трубке зарокотал низкий, с легкой картавинкой голос:

— Вы знаете, инспектор, якорь-таки был...

19.

Пока мы с Бундулисом обсуждали весомость собранных улик, пока решали, надо ли дожидаться санкции на арест, Фонарев, оказывается, не терял времени зря. К сожалению, узнал я об этом значительно позже. А было так...

Когда мы с Лаурой свернули на Рандавас, Фонарев пошел, почти побежал по параллельной улице, торопясь домой.

«Что делать, что делать?.. — растерянно метались мысли. — Через две недели выйдет из больницы таксист... Узнает с первого взгляда... И милиция уже хватает за пятки... Раз уж добрались до Ларки, считай — все кончено...

Бежать надо, скрыться! А куда?.. Если ехать всю ночь, к утру можно быть в Минске... А в Гомельской области есть маленькая деревушка, бабушка давно зовет в гости. Вот и поживу, сколько можно...»

Открыв дверь своим ключом, Роман шагнул в переднюю. Из ванной выглянула мать, рукава ее халата были закатаны по локоть.

— Ромонька, я нашла в чулане твой плащ, стала стирать, а там какие-то пятна, никак не отстирываются. Чем ты его так извозюкал?

Роман молча прошел в свою комнату. Мать нерешительно шагнула следом.

— Ромасик, что с тобой творится в последнее время? С матерью-то ты можешь поделиться?

— Ма, я уезжаю к бабушке. Собери мне рюкзак в дорогу и что-нибудь поесть. Если кто будет мной интересоваться, скажешь — не знаю. Уехал, а куда — неизвестно. Ясно?

Клавдия Семеновна всхлипнула и вышла. Она поняла: произошло что-то непоправимо страшное, о чем лучше не спрашивать, что рано или поздно узнается, и лучше позже, чем раньше... Привычные хлопоты заглушали непрошеные мысли, и она стала лихорадочно собирать сына в дорогу, подсознательно чувствуя, что не скоро теперь его увидит.

Роман достал из ящика стола пятьсот рублей, скопленные на четырехдорожечный «Грюндиг», сунул во внутренний карман. «Может, зря я сболтнул матери, куда еду?.. Нет, ничего, ей можно. Что с ней будет, когда узнает? А ничего не будет — переживет... Об отчиме и говорить нечего — вздохнет с облегчением. Ларка — та тоже жалеть не станет, ей Валерка дороже...»

Роман с ужасом осознал, что, покидая город, в котором он прожил больше двадцати лет, он не оставит по себе никакой памяти. Кроме того нелепого случая, который перевернул всю его жизнь. Он сидел в своей комнате, обхватив голову потными ладонями, и снова и снова, в который уже раз, мысленно прокручивал ленту, на которой, кажется, навсегда отпечатались события той злосчастной субботы...

20.

Валерка появился в городе совершенно неожиданно. Вернувшись в субботу днем с работы, Роман вышел в магазин за молоком и вдруг увидел Валерия Кречетова, размашисто шагающего к их дому.

— Ты-ы?.. — от изумления Роман врос в землю.

Валерка снисходительно потрепал его по плечу.

— Привет, малыш! Ларка дома, не знаешь?

— Лару не трогай, слышишь? — сорвался на крик Роман.

— Отелло рассвирепелло! — захохотал Валерка. — Вот что, Ромка, не будем портить старой дружбы. Скажу по секрету, я только что из аэропорта, отлучился в самоволку. Не могу же я улететь обратно, в знойный Азербайджан, не повидав ее?

— Пока ты служил, она тебя забыла! — надрывно крикнул Фонарев.

— Забыла?! — на Валеркиных скулах вздулись желваки. — Ну, ничего, я ей сейчас кое-что напомню!..

Он рванулся к подъезду. Роман схватил его за руку.

— Валера, не ходи... прошу тебя.

Валерий удивленно присвистнул:

— Э, малыш, да ты, я гляжу, втрескался по уши. У тебя что, далеко идущие планы?

Роман твердо посмотрел в глаза Валерию.

— Я люблю ее! Мы скоро поженимся...

— Ты что, Ромка? Да она же со мной была!

— Я знаю об этом.

— И как, сладко ли надкушенное яблочко?

— Я все ей простил.

Валерий смотрел на приятеля с угрюмым недоверием.

— Врешь ты все, Ромка, не верю я тебе!

— Я говорю правду, Валера. Мы любим друг друга.

— А это мы проверим! Спрошу у Ларки, почему она в письмах пишет одно, а тебе говорит другое.

— Она тебе писала?!. — Фонарев был потрясен.

Валерий откровенно наслаждался его растерянностью.

— И очень даже часто,