Сад твоей лжи - Лиз Ньюджент

в «Сент-Мартин». Это разбило мне сердце. Я видела, что он там несчастен. Видела, что над ним издеваются из-за происхождения и выговора, но денег просто не было. Эндрю тихо продал что-то из семейного серебра, чтобы покрыть долги, и нам удалось удержать ситуацию под контролем. Ему больше не угрожало банкротство, ведь тогда он лишился бы судейского кресла. Мы никогда не жили роскошно, но некоторые излишества, к которым привыкли, начали исчезать. Он отказался от членства в гольф-клубе, чтобы продолжать оплачивать мои счета в «Свицерс» и «Браун Томас»[4]. Ему ужасно не нравилось меня разочаровывать.

А теперь это? Мертвая девчонка в багажнике в гараже. Мне было жаль, что она мертва, но я бы вряд ли не решилась или не отважилась придушить ее сама, с учетом обстоятельств. Мы просто хотели вернуть свои деньги. Я все думала про шрамы на ее руках. Я видела документалку про героиновых наркоманов по Би-би-си, а новости про новую героиновую эпидемию были во всех газетах. Мне казалось очевидным, куда она пустила наши деньги, как будто наши потребности и желания не имели никакого значения.

И пока Эндрю беспокойно засыпал, периодически вскрикивая и постанывая, я строила планы.

Следующее утро было воскресным, так что Лоуренс проспал допоздна. Я попросила Эндрю говорить как можно меньше. Он с готовностью согласился. В его глазах была жуткая пустота, а дрожь со вчерашней ночи не уходила из голоса. У них с Лоуренсом всегда были напряженные отношения, так что они вряд ли решили бы поболтать. Я планировала отослать Лоуренса из дома на весь день – по какому-нибудь поручению или по другому поводу, пока Эндрю закапывает девчонку в саду. Эндрю был шокирован, что мы собираемся похоронить ее здесь, но я объяснила, что так ее не найдут. Наша собственность – под нашим контролем. Никто не может сюда попасть без нашего разрешения. Наш большой сад ниоткуда не просматривался. И я точно определила место, где надо ее похоронить. Во времена моего детства, за кухонным окном, под платаном, был декоративный пруд. Папа засыпал его, когда умерла сестра. Его каменная кромка, за сорок без малого лет осевшая в почве, очень уместно напоминала могилу.

Закопав тело, Эндрю вычистил и пропылесосил автомобиль, чтобы не осталось следов ткани или отпечатков. Я была намерена соблюсти все предосторожности. По работе Эндрю знал, из-за чего человек может попасть под подозрение. На побережье нас никто не видел, но ни в чем нельзя быть слишком уверенным.

Когда Лоуренс спустился за стол к завтраку, он заметно хромал. Я старалась казаться веселой:

– Как у тебя дела, милый?

Эндрю прятался за «Айриш Таймс», но я видела, как крепко он вцепился в нее пальцами, чтобы не тряслись руки.

– Лодыжка болит. Споткнулся, когда вчера поднимался по лестнице.

Я быстро осмотрела его лодыжку. Она сильно опухла и, видимо, была вывихнута. Это ставило крест на моих планах отослать его в город. Но я все равно могла ограничить его передвижения – удержать моего мальчика в стойле, так сказать. Я перевязала ему лодыжку и велела весь день не вставать с дивана. Так я могла присматривать за ним и держать подальше от заднего двора, где должно было произойти захоронение. Лоуренс не был активным мальчиком, так что валяться весь день на диване, смотреть телевизор и ждать, пока ему принесут еду на подносе, не было для него тяжким испытанием.

Когда спустились сумерки и дело было сделано, Эндрю разжег костер. Не знаю, что именно он сжигал, но я вложила в его голову мысль, что необходимо избавиться от всех улик: «Думай об этом как об одном из своих дел. Как обычно разоблачают обман? Будь внимателен!» Нужно отдать ему должное, он был очень внимателен.

Но Лоуренс – умный мальчик. Он интуит, как и я, и заметил мрачное настроение отца. Эндрю вспылил, когда заявил о желании посмотреть новости, – видимо, он с ужасом ждал того, что исчезновение девчонки всплывет. Но этого не произошло. Он заявил, что схватил простуду, и рано ушел спать. Когда чуть позже я поднялась в спальню, он закидывал вещи в чемодан.

– Что ты делаешь?

– Я не могу этого выносить. Мне нужно уехать.

– Куда? Куда ты собрался ехать? Теперь мы уже ничего не можем изменить. Слишком поздно.

Тогда он впервые оглянулся на меня, брызжа слюной от злости.

– Это ты во всем виновата! Я бы вообще не встретился с ней – все ради тебя! Мне вообще не надо было в это ввязываться. Это с самого начала была безумная идея! Но ты не могла остановиться, ты была как помешанная! Ты на меня слишком надавила. Я не из тех людей, кто… – Он осекся, ведь выходило, что он именно из тех людей, кто может задушить девушку. Просто раньше он этого не знал. К тому же мой план был идеален. Это он его испортил.

– Я сказала тебе выбрать здоровую девушку. Ты не видел отметины у нее на руках. Она была героиновой наркоманкой. Ты не помнишь ту документалку? Ты должен был заметить вены.

Эндрю разразился рыданиями и рухнул на кровать, а я взяла его голову в руки, чтобы заглушить всхлипывания. Лоуренс не должен был услышать. Когда его плечи стали вздрагивать не так судорожно, я вывалила содержимое его чемодана на пол и сложила на комод.

– Убери свои вещи. Мы никуда не едем. Мы будем продолжать жить, будто все в порядке. Это наш дом, и мы семья. Лоуренс, ты и я.

2. Карен

Последний раз я видела Энни в ее съемной квартире на Ханбери-стрит в четверг, 13 ноября 1980 года. Я помню, что у нее, как всегда, было безупречно чисто. Не важно, в каком раздрае находилась ее жизнь, Энни всегда была безумно опрятна – со времен Сент-Джозефа. Одеяла были аккуратно сложены на краю кровати, а окно широко открыто: из него в комнату задувал ледяной ветер.

– Ты не закроешь окно, Энни?

– Когда докурю.

Она легла на кровать и затянулась коротенькой сигареткой без фильтра, а я стала заваривать чай. Кружки аккуратно стояли на полочке вверх ногами, ручками вперед. Я обдала чайник кипятком, закинула туда две ложки заварки из баночки с крышкой и залила горячей водой. Энни взглянула на часы:

– Две минуты. Нужно оставить на две минуты.

– Я умею заваривать чай.

– Никто не знает, как делать это правильно.

Именно такие вещи всегда бесили меня в Энни. Она была ужасно упрямая. Было только ее мнение