Книга мертвых - Валерий Георгиевич Шарапов

В общем, я был весь на нервах. И нужно срочно сориентироваться. Так что, с нетерпением дождавшись назначенного часа, ринулся в зиму и холод.

В Москве начало резко холодать, и до того мягкая зима 1952 года отныне обещала жесткие морозы. Ветер забирался под мое шерстяное пальто на ватине — теплое, но, как оказалось, недостаточно. Снег уже второй день валил такой, что силуэты зданий, машин и прохожих больше угадывались, чем очерчивались. Мир белых призраков. А передо мной готический замок — стрельчатый, огромный. А я кто? Благородный рыцарь с копьем наперевес?

Замечаю, что в последнее время ко мне бесцеремонно все лезут и лезут мысли не от мира сего, наполненные то ли романтикой, то ли темным отчаянием перед становящимся все более неопределенным миром. На деле никаких призраков в пределах досягаемости, вокруг обычные граждане, спешащие по делам, за покупками в раскинувшийся передо мной — нет, не готический замок, а всего лишь московский ЦУМ, что на Петровке. Бывший дореволюционный галантерейный магазин товарищества «Мюр и Мерилиз». Коренные москвичи до сих пор говорят не «отправимся за покупками в ЦУМ Мосторга», а «загляну-ка я на огонек к Мюру». Вот и я загляну.

Из дверей обдало теплом, и я шагнул в мир вещей и звенящих кассовых аппаратов. Здесь есть все, что угодно самому взыскательному покупателю. Правда, товары официально продаются по повышенным ценам, многие из них производят специально созданные под ЦУМ предприятия. Но людей цены не отпугивают. Здесь всегда роскошно, дорого и многолюдно. А где толпа — там легче затеряться.

Покупатели с улицы были снежно-влажные, будто пар от них шел. Раскрасневшиеся и озабоченные. Некоторые пришли покупать, другие поглазеть и поцокать языком, дивясь ценам. А вон мелкая шантрапа, явно из детдомовских, уже примеряется к сумочке расфуфыренной, всей в мехах мадам. Только шкеты не видели того, что видел я, — к ним самим уже присматривались двое оперативников из группы по борьбе с карманниками, с которыми как-то свела меня судьба. Они меня узнали, но виду не подали. Они на работе. Так ведь и я на работе.

Вот проход служебный, за ним узкая лестница. Коридорчики, глухие и безжизненные. Неприметная дверь. Поворот ключа. И я на месте.

Каморка папы Карло — стол, три стула, и даже очаг есть — изразцовая и давно не использующаяся печка. На столе присутствовали чернильная автоматическая ручка, чернильница и стопка чистой бумаги. Неожиданно сильная лампочка под потолком освещала убогий интерьер и карту Москвы, занявшую половину стены. Вот оно, конспиративное помещение для встреч с агентурой. Любим мы шумные места — магазины, театры и кинотеатры, учреждения, куда можно просочиться незаметно в толпе, а при необходимости и уйти незамеченным. В ГУМе у нас тоже есть такая каморка.

Прозвучал условный стук в дверь. Вот и гость. Минута в минуту появился.

Отодвинув вечно заедающую щеколду — все время собираюсь ее смазать, да руки не доходят, — я пригласил:

— Заходи, гость званый.

И в комнате стало совсем тесно. Гость был высокий и объемный, да еще в тулупе и валенках — ну чистый Дед Мороз. Только разрумяненное лицо молодое, курносое и гладкое — без бороды из ваты.

Вот он, мой уже почти родной агент, именуемый в документах Сеньором. Почему Сеньор? Ну так дать псевдоним источнику — это не просто его обозвать, как скаковую лошадь или собаку. Тут о человеческих чувствах думать надо. Леша Титов, паренек из народа, с рабочего района, болезненно мнителен и скрыто честолюбив. Предложи ему агентурные сообщения подписывать «Конюхом» или «Холопом» — обидится ведь, посчитает, что не ценят, не уважают и смеются. А нам обиженные агенты не нужны. Нам нужны агенты, полные энергии и энтузиазма — только тогда дело сдвинется и будет уверенность, что такой помощник не сдаст назад, не зароется в тину. Энтузиазм — великое дело. И, надо сказать, в Сеньоре я его пробудил. А псевдоним он выбрал сам. Начитался каких-то старинных испанских романов с острыми шпагами и рыцарственными идальго, вот и чудит. Пускай, мне не жалко.

Сеньор ударил пару раз шапкой о рукав и, для пущего эффекта, о валенок, сбивая налипший снег.

— Здравствуйте, товарищ майор, — произнес он сурово и с достоинством, после моего кивка уселся на скрипучий стул.

— Где Калюжный? — сразу же резко спросил я, готовый к любому ответу, даже самому неприятному.

— Сейчас? Понятия не имею. Видел его час назад, как договаривались.

— И что он про сегодняшнее собрание сказал?

— Что все в силе.

Уф, отлегло от сердца. Но чем Калюжный так встревожен был? А, ладно, потом разберемся. Главное, что собрание состоится.

— Ну что, Леша, — почти ласково промолвил я. — Вот и подошло наше дельце к закономерному финишу.

Сеньор напрягся. На лице отразились растерянность, секундное сожаление, потом в глазах вспыхнул злой огонек.

— Ясно и понятно. Будем брать, как говорят в кино. — В его голосе прорезались нотки сарказма.

Я внимательно посмотрел на него и произнес вкрадчиво:

— Леша. Если на тебя всякие вредные эмоции нахлынули типа — как же я друзей сдаю, то ты их отложи на дальнюю полочку и не доставай больше. Не жалей балбесов, Иван. Ты для них кто? Соратник в борьбе?

— Скорее — забава. Пролэ-э-этариат, — растягивая «э», передразнил он кого-то из своих товарищей.

— Ты плебс. А они — патриции.

— Да знаю. — Сеньор потупил взор — кто такие были плебс и патриции в Древнем Риме, я ему популярно донес в одну из наших задушевных просветительских бесед. — Что ни фрукт — то «Папина «Победа».

«Папиной «Победой» в просторечии именовали детей состоятельных родителей, начальников или просто спекулянтов, которые могли себе позволить дорогие вещи и тысячу удовольствий, недоступных большинству населения.

— Все про пролетариат талдычат, как он во всем мире победит, а сами молотка в жизни не держали и гвоздя не забили. — В голосе Сеньора прорвалась культивируемая мной на протяжении нескольких месяцев обида. — И меня, единственного пролетария, презирают за то, что я не из их светского круга.

И, главное, против истины он не кривил. Так уж повелось, что в подобных кружках и организациях собирается чаще всего молодежь, которая бесится с жира. Для имитации близости к народу заводят там пару работяг, на которых смотрят с плохо скрываемым презрением, но вместе с тем и нарочитым пиететом к «гласу народа». Леше понадобилось время, чтобы разобраться, что его держат за говорящую обезьяну, выполняющую забавные трюки: «Ох, а слышите, он еще и говорит, и ведь правильно сказал». Ну и разобраться в этом