Искатель, 2012 №5 - Елена Болотова

Он долго перебирал стопку чистых тетрадей с разноцветными обложками, пока ему не попалась тетрадь с парой летящих аистов. Тем же вечером он засунул тетрадь за плафон светильника, так похожего, по представлениям профессора, на светящийся глобус.

Доктор Дорн после аварии не изменился. Он был. все так же погружен с головой в работу, так же молчалив и чопорно вежлив. Изменился Нордик. Его изменили записи Дорна из тетради с летящими птицами, которые он прорабатывал по вечерам, страницу за страницей, при свете домашнего торшера. Дорн успел многое. Практически, он успел все. Результаты исследований и экспериментов, выводы — все это было в тетради. Не было только решения. Что делать дальше? Дорн должен был знать ответ на этот вопрос. Но тот человек, который вернулся в обличье Дорна на его место в лаборатории, не знал. Проверяя каждый вечер тетрадь под плафоном, к которой никто не прикасался, Нордик решил, что либо Дорн частично потерял память, либо это не Дорн.

Прошел месяц. Нордик закончил изучение тетради. На одной из последних страниц описывался эксперимент, в котором Нордик и сам принимал участие, не представляя, что он делает и что делается с ним. Теперь, прочитав черновики Дорна, Нордик понял замысел профессора, точнее, приблизился к его пониманию. Он заглянул в узкую щель, на которую приоткрылась стараниями Дорна дверь, прежде наглухо запертая. Дверь, за которой скрывалась жуткая, потрясающая тайна, переворачивающая вверх дном весь привычный мир.

Доктор Дорн исследовал мышей. Он кормил их зерном, модифицированным с помощью генных технологий, и выискивал изменения генных последовательностей их ДНК по сравнению с контрольной группой. По каким-то соображениям Дорн стал сверять генные цепочки мышей с генами человека, выполняющими близкие по смыслу функции. Зачем он это делал? Зачем нарушил правила, пошел против логики в дебри непознанного? Он обнаружил непонятное, принципиальное расхождение в генной последовательности не в сторону эволюционного усложнения. Это была не случайная мутация. Это был цельный, единый комплекс чужеродных генов, встроенный в человеческий геном методами генной инженерии. Как он ухитрился обнаружить вторжение, сравнивая свой геном с мышиным? Скорее всего, случайно. И потом это же был Дорн. Никто другой не смог бы разрозненные факты, даже, скорее, намеки, логически объединить и сделать удивительный вывод: в геном человека встроено искусственное звено.

Сделав этот вывод, профессор не остановился. Он принялся исследовать «комплекс вторжения», как он его назвал, обнаруживая его участки в разных частях хромосом. Пытаясь определить зоны влияния генного оккупанта, он пришел к выводу, что встроенный комплекс контролирует мозг и никак не влияет на жизненные функции организма. Он не участвует в метаболизме, не препятствует физическому развитию, но подавляет на определенной стадии умственное развитие, запуская при этом процесс деградации и гибели клеток всех органов и тканей. Встроенный комплекс подавлял интеллект хозяина, тормозил его развитие и вызывал преждевременное старение всего организма именно тогда, когда структуры его мозга начинали бурно развиваться. Дорн провел анализ ДНК всех сотрудников лаборатории и у всех обнаружил «комплекс внедрения». Он также определил, что гены комплекса копируются при мейозе[1] и передаются по наследству от родителей детям. Дорн анализировал геномы рептилий, птиц, млекопитающих, включая приматов, и не обнаружил там ни намека на подобный комплекс генов. Старение животных происходило естественным образом под влиянием внешних факторов. Только в геноме человека существовал механизм самоликвидации. Согласно Дорну, этот механизм был введен в геном искусственно. Кем, когда и с какой целью, в записках профессора сказано не было.

Последним этапом работы Дорна было определение стойкости «комплекса внедрения». Профессор подвергал хромосомы образцов различным воздействиям и установил, что «комплекс внедрения» недостаточно стоек. Он не реагировал на изменения температуры, давления, магнитные излучения, на более жесткие виды облучений. Но под воздействием рентгеновского излучения определенной частоты встроенные гены разрывали свои связи с хромосомами и выбрасывались ими, восстанавливая свою природную структуру. Дорн писал, что подверг кратковременному облучению себя и Нордика и добился отторжения чужеродного комплекса.

На последних страницах тетради были таблицы показателей активности и скорости реакции мозга. Одна из таблиц относилась к Дорну, другая — к Нордику. Все показатели после сеансов облучения стали возрастать. Далее следовал график с двумя кривыми, отражающими изменения по дням и неделям. Качественные показатели росли по экспонентам, и ветви этих экспонент стремительно уходили ввысь.

Нордик был потрясен. Если Дорн не ошибся, он обнаружил диверсию против рода человеческого. Кто-то искусственно ввел родителям или более далеким предкам живущих ныне людей комплект генов, контролирующих уровень развития их мозга, замораживающих интеллект на определенной низкой стадии. Кто это сделал? Кто был вообще в состоянии это проделать? И зачем? Нордик не находил ответа на эти вопросы. И главный вопрос, на который у него не было ответа — почему Дорн молчит? Почему не обсуждает с ним, Нордиком, эту тему? Почему после нескольких сбивчивых фраз в больнице Дорн ни разу больше не упоминал о своих исследованиях? Может быть, Дорн ему не доверяет? Нордик отбросил эту мысль. Он не давал профессору ни малейшего повода не доверять ему. Наоборот, он был предан доктору Дорну, а после того, что узнал, буквально обожествил его. Но почему Дорн не забирал тетрадь из тайника? А некоторые его привычки и чудачества — они или пропали совсем, или выглядели как-то неестественно. Единственной причиной этих странностей могла быть амнезия после аварии. Судя по всему, Дорн прочно забыл все, что касалось его исследований и сделанных им открытий. Память должна была вернуться к нему.

Нордик ждал. Дни шли за днями, но ничего не происходило. Необходимо было дать широкую огласку открытию профессора, провести углубленные исследования, определить зону распространения «комплекса внедрения». Нордик решил помочь Дорну восстановить память. Однажды вечером, когда лаборатория опустела, он подсел к профессору, углубленному в свои записи, и положил на стол перед ним тетрадь с летящими аистами.

— Что это? — удивился Дорн.

— Это ваша тетрадь. Ваши исследования, доктор. Вы говорили о ней в больнице. Наверное, вы забыли о ней из-за травмы. Вот, посмотрите, она поможет вам. Вы должны вспомнить, это очень важно.

Лицо Дорна стало жестким и холодным, пристальный взгляд вцепился в глаза Нордика. Внезапно взгляд потеплел, и Дорн заговорил усталым мягким голосом.

— Я припоминаю, Нордик, — сказал он, взяв тетрадь в руки. — Да, я проводил какие-то дополнительные исследования, изучал реакции мозга. Все как в тумане. Эта авария... Но я непременно вспомню. — Дорн полистал тетрадь. — Да, это я писал. Вы разобрались в моих записях? Окажите любезность, расскажите все, что выяснили.

Он открыл лист с выводами, обведенными красной линией и стал