Джули Чан мертва - Лианн Чжан

славы, а потом всем стало плевать. Я – лишь копия, меркнущая на фоне своей сестры, сноска в истории ее великой жизни, забавный факт на фанатской вики-странице: а вы знали, что у Хлои есть сестра-близнец?

Через год молчания я смирилась, что она больше никогда мне не напишет, и заблокировала ее соцсети – жалкая попытка сохранить остатки рассудка. Но на реальность интернет-баррикаду не поставишь.

Чем выше взлетала моя сестра, тем чаще люди принимали меня за нее. Теперь и двух недель не проходит без мучительного напоминания о ее предательстве. Каждый раз, когда кто-то упоминает ее, меня затягивает в воронку раздражения, а по ночам, когда содрогается от порывов ветра мое подобие дома, мне порой слышится ее голос. «Джу-Джу», – стонут комнаты. Будто ее голос застрял эхом между стенами, скребется о дюжину слоев белой краски, отчаянно пытаясь выбраться наружу.

* * *

– Кричать на покупателей недопустимо, – говорит мне менеджер.

Похоже, Вера настучала. За его спиной висит ее фотография: улыбается со своим дурацким сертификатом «Сотрудник месяца» и купоном «Суперфудс» на пятьдесят долларов. Она купила сорок пять банок грибного супа для местной благотворительной акции. Ненавижу ее.

– Простите.

– И еще я вычту из твоей зарплаты жвачку, которую ты украла на этой неделе.

А я-то была уверена, что стойка стоит в слепой зоне. Вера и про это донесла?

Он подается вперед. Голос у него строгий и низкий, изо рта тянет салями из бутерброда, который он ел на обед.

– Ты уже десять лет являешься нашим работником, и именно поэтому я проявляю к тебе снисходительность. Но это не первое и не второе нарушение. Больше такого не допускай. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Я киваю, глядя на свои сухие кутикулы.

Он меня отпускает.

Домой идти не хочется, потому что я знаю: сегодня ночью голос Хлои снова просочится сквозь стены. Пакетик мармеладных мишек волшебным образом оказывается у меня в сумке. Мне же нужно утешение после такой взбучки.

Я как раз откусываю голову белому мишке со вкусом ананаса, когда мне звонят. Бросив взгляд на экран, я едва не давлюсь конфетой.

Под номером высвечивается: «Нью-Йорк».

Я знаю только одного человека оттуда.

Хлою.

2

– Алло?

Тяжелое, сбивчивое дыхание. Шорохи.

– Алло? – повторяю я. – Кто это?

Я не могу разобрать слов. Будто тот, кто звонит, прикрывает динамик влажным пальцем, а во рту у него пенится слюна. Я сильнее прижимаю телефон к уху и щурюсь, словно так лучше расслышу.

– Алло?

И тут я слышу ее. Мою сестру. Во всяком случае, мне так кажется. Разобрать трудно.

Кажется, она повторяет одно и то же слово: «Ошибка, ошибка, ошибка».

– Хлоя? Это ты? Какая ошибка?

Снова кашель и стоны.

Я выкручиваю громкость на максимум, включаю громкую связь.

– Ты меня слышишь? Что случилось?

– Джу-Джу… прости.

– Что? За что прости? Хлоя? Алло?

Связь обрывается.

Я сижу не дыша. Язык у меня сухой, тяжелый. Горло затянуло липкой пленкой мармелада.

Я перезваниваю ей. Длинные гудки. «Здравствуйте, вы позвонили Хлое! Оставьте голосовое сообщение или отправьте мне эсэмэску. Люблю вас!» Я машинально сбрасываю, не дожидаясь сигнала, сердце колотится. Не знаю, что сказать. Мысли путаются.

С тех пор как мы разговаривали, прошло три года, и теперь она вдруг звонит?

Зачем? Я даже не знала, что у нее есть мой номер. Я звоню снова. «Здравствуйте, вы позвонили Хлое! Оставь…» Я сбрасываю.

Оставить голосовое сообщение – значит признать, что она по-прежнему имеет надо мной власть, что мне небезразлична ее жизнь, когда должно быть все равно. Хлоя безжалостно бросила меня во второй раз, пообещав восстановить связь, а я, наивная, ей поверила. Я не могу позволить унизить себя дважды.

А что, если, не дай бог, это розыгрыш? «Притворяюсь умирающей в разговоре с давно потерянной близняшкой! #Смешно». Вроде бы пранки не ее стиль. Но она уже меняла направление контента: взять хотя бы тот дом. Может, теперь решила попробовать что-то новое? Неужели розыгрыши снова в моде?

Я засовываю телефон в карман и иду домой, запихивая в рот горсти мармеладных мишек, чтобы заглушить назойливые мысли.

* * *

Шепот Хлои преследует меня повсюду. «Джу-Джу», – говорит она, пока я соскребаю засохший соус от лазаньи с облезлого кухонного стола. «Ошибка», – слышу, когда лежу на полу в гостиной и смотрю на пыльные плинтусы, которые так никогда и не вымою. «Прости», – шепчет она в ванной, пока я мучаюсь от боли в животе: опять переела сладкого.

Она со мной, пока я принимаю душ, пока чищу зубы, пока сушу волосы феном.

Где бы я ни была, что бы ни делала, она не оставляет меня в покое.

В ту ночь я так и не заснула.

3

Меня до предела выматывает этот проклятый шепот, но на следующий день я все равно плетусь на смену в «Суперфудс» и стараюсь делать вид, что день идет как обычно.

– Пакет нужен?

– Как будете платить?

– Какой милый ребенок! – Уродливее детей в жизни не видела!

Мне паршиво, но тупая механическая работа хоть как-то занимает голову.

Днем наступает затишье. Где-то под потолком гудит Майкл Бубле с песенкой «Санта-Клаус уже в пути». Менеджер так и не сменил диск с декабря. Вера расписывает мне, как вчера глистогонила свою кошку.

В деталях. Мучительно подробно. Кажется, это ее фетиш.

Я облокачиваюсь на кассу и киваю в такт рассказу, будто мне жутко интересно.

Да, Вера, пожалуйста! Расскажи мне о кишечных паразитах своего питомца! Как познавательно!

И вот тогда, без всякого предупреждения, Хлоя возвращается – вторгается в мои мысли, цепляется за мои плечи и начинает шептать мне в уши хрипло, с клокотанием.

«Джу-Джу».

Чем старательнее я пытаюсь не обращать внимания, тем громче становится шепот.

«Ошибка. Ошибка. Ошибка».

А вдруг – пусть шанс и ничтожный – произошло что-то ужасное, и позвонила она только мне?

– Джули?

Я вздрагиваю.

– Ты какая-то совсем кислая сегодня, милая, – говорит Вера. – Похоже, заболеваешь.

Я провожу ладонью по лбу.

– Может, простуда. Я плохо спала.

– Вот-вот, у Пучи-Пу Старшего пару месяцев назад тоже была простуда. Хотя в это трудно поверить, ведь мало кто задумывается, что животные простужаются, совсем как люди…

Вера продолжает бубнить. Я не могу сосредоточиться на ее голосе – все внимание притягивает мое отражение в ее съехавших на нос очках. Жирные отпечатки на стеклах искажают мои черты, лицо расползается, и в конце концов