Искатель, 2012 № 08 - Журнал «Искатель»

Мы онемели. Эффект был просто потрясающий. Ничего удивительного: Мишель была самой большой умницей, еще когда мы учились, а ее успехи на деловом поприще стали притчей во языцех. Она занималась оформлением интерьеров. В свое время она с милой улыбкой проигнорировала наши искренние сетования на то, что с ее талантом она могла бы выбрать что-нибудь помасштабнее и даже стать неплохим художником, — и поступила работать в процветающую фирму соответствующего профиля, где ей с самого начала оказывала явное покровительство сама хозяйка фирмы — мадам Лекло. Теперь же там просто не могли обойтись без нее. Когда какая-нибудь богатая клиентка требовала непременно поставить розовые кресла на оранжевый ковер, мадам Лекло в отчаянии призывала Мишель. Та никогда не спорила и не волновалась; она ухитрялась, однако, так расставить розовые кресла на оранжевом ковре и так подобрать шторы и прочую мебель, что вся комната выглядела не просто сносно, а прекрасно, и люди с самым тонким вкусом вполне искренне хвалили интерьер. У Мишель не было предпочтений: с равным удовольствием и с равным превосходным качеством она разрабатывала интерьеры гостиных, спален, офисов и даже рабочих цехов. Несколько раз, хотя никто не просил ее об этом, она даже выдала интересные предложения по разбивке сада; главным образом это случалось тогда, когда она выполняла оформление открытых террас и ей непременно хотелось, чтобы оформление из цветов вокруг в саду соответствовало по цвету и стилю. Все клиентки, не говоря уже о клиентах, были поголовно влюблены в Мишель. Сама мадам Лекло любила ее — Мишель все любили — и выплачивала за ее работу вполне справедливое высокое вознаграждение. Она проработала у нее уже восемь лет. Все мы молчаливо согласились с тем, что она проявила глубокую мудрость, отказавшись от наших дружеских предложений поискать другую область деятельности, и, безусловно, нашла себя. Мысль о том, что Мишель может покинуть компанию мадам Лекло, казалась абсолютно дикой.

Первым обрел дар речи Эд.

— То есть как? — хрипло спросил он, резко садясь и жмурясь на костер. — Ты что, спятила? То есть как — ухожу с работы? Почему?

Остальные молча уставились на Мики, ожидая ответа, а та явно не знала, что сказать.

— Мне надо уйти, — промямлила она наконец, понимая, что мы не отстанем.

— Позвольте! — завопила пришедшая в себя Джуди. — Позвольте! Что значит «мне надо»? У меня не так много подруг, чтобы вот так запросто зачислять их в идиотки! Бланш! Да скажи же ей!

— Я полагаю, надо сперва узнать, в чем здесь дело... — начала я, в упор глядя на Мики, сжавшуюся у костра и старающуюся ни на кого не смотреть. — Не с бухты же барахты...

Из воды вылезла наконец Гвен, поняв, что тут без нее происходит что-то интересное. Забыв, что надо переодеть мокрый купальник, она стояла, переводя широко раскрытые глаза с одного лица на другое, и спрашивала: «Что? Что?» Остальные растерянно таращились на меня. Ну конечно, как стрясется что-то необычное или неприятное, расхлебывать кашу должна Бланш! Я демонстративно отвернулась и уставилась на реку.

Неизвестно ведь, скажет ли Мишель что-нибудь вообще и легче ли ей будет сказать всем сразу или кому-нибудь одному. Хотя она, конечно, понимает, что все равно все узнают. Скрывать было не принято. По молчаливому уговору, мы могли позволить себе посплетничать за спиной, только обсуждая излишнюю болтливость Гвендолен. Все остальное говорилось в открытую. Исключение составляли лишь некоторые сугубо интимные вопросы, подлежащие обсуждению только в женском или, наоборот, только в мужском кругу. Риска не было никакого: никто и никогда у нас не болтал лишнего, и предательство тоже было не в моде. Мы уже достаточно повзрослели, чтобы понять, насколько нам повезло: редко случается, что люди могут так полагаться друг на друга и так друг другу доверять. Знали мы друг друга как облупленных, давно были вместе, дорожили друг другом и умели друг друга беречь и не обижать. Вот только Гвендолен... А что, собственно, Гвендолен? И я вдруг с удивлением поняла, что Гвен ни разу не допустила ни малейшей бестактности.

Вот и сейчас, вы только посмотрите: она понятия не имеет, в чем дело, но подошла безошибочно именно к Мишель, присела рядом с ней и попробовала заглянуть ей в глаза. Я увидела, как Мишель положила свою маленькую детскую ручку на руку Гвен и приложилась головой к ее влажному плечу. Гвен осторожно погладила ее волосы и спросила:

— Что такое? А?

— Что такое! — очнувшись, завопил Патрик. — Нет, ты уж скажи! Ты что, рехнулась, малышка?! Мы не дадим тебе сделать такую глупость! Бланш! Не молчи ты, бога ради! Хоть ты скажи ей...

— Уже ведь однажды было, что Мишель оказалась права, а мы все ошибались, — сказала я. — Послушаем ее, может, и на этот раз...

— На этот раз — нет, — неожиданно сказала Мишель.

Мы снова онемели. Как это понимать, черт подери? Тишина воцарилась абсолютная, все замерли на своих местах, и даже Гвендолен молчала. Наверное, я одна понимала, как скверно сейчас Мики: она чувствовала, конечно, что своеобразный кодекс чести предписывает ей все рассказать, но рассказать по каким-то причинам не могла и потому мучилась. Я видела, как она умоляюще посмотрела в мою сторону, надеясь на поддержку и спасение, но сделала вид, что не замечаю этого. Меня единственную снотворное и задвинутые на окнах шторы беспокоили гораздо больше, чем неожиданные планы Мики. В конце концов, в жизни все бывает, мало ли почему человек собирается работу поменять. А вот снотворное люди вроде Мишель просто так глотать не начинают! И, любя с детства солнце, штор на окнах наглухо не задвигают! Нет, пусть ей сейчас придется несладко, надо ее вынудить хоть что-то рассказать.

Молчание было уже не просто неловким — оно стало взрывным. Эд схватил с земли и злобно швырнул в воду бутылку из-под коки — от звука удара ее о воду у всех окончательно разгулялись нервы.

— Ну же, Мики! — крикнул Ник.

— Не ори на нее! — запротестовала Гвендолен,