Колодец Смерти - Селин Данжан

гармонично вписывалась в окружающий пейзаж. Чуть дальше, за корпусами, виднелся стадион со стенкой для игры в баскскую пелоту[16], площадкой для занятий легкой атлетикой, высокими стойками для игры в регби и футбольными воротами. Луиза вышла из машины и присвистнула.

— Потрясающе! Но самое красивое все-таки находится там, на берегу океана, — заметил Жюльен, указывая на большое каменное здание, которое они обошли. — И посмотри сюда, между деревьями.

— О, кажется, там еще одно здание!

— Представь себе, это аббатство. Мы сейчас сделаем крюк, чтобы ты его увидела.

Хотя Баденко, судя по всему, не терпелось приступить к делу, она воздерживалась от комментариев и молча следовала за Келлером к лесу. Через несколько минут Луиза увидела посреди поляны аббатство, и у нее перехватило дыхание: это была настоящая жемчужина романской архитектуры. Жюльен весело взглянул на нее.

— Великолепно, правда?

— Оно открыто для публики?

— Посещения предусмотрены в выходные дни и в каникулы по предварительной регистрации. Это существенный источник дохода лицея, которому принадлежит монастырь и территория вокруг. Школьные и административные помещения там, — добавил он, указывая на здание на обочине дороги. — А это бывшие монашеские кельи.

Остаток пути прошел в полном молчании. Не отрывая глаз от океана, который простирался сразу за горной дорогой, Луиза шла по тропинке, ведущей в административный корпус. Было 10:35, ученики должны заниматься в классах, но жандарм заметила группу школьников в спортивной форме, выполняющих упражнения в глубине парка под руководством преподавателя с хронометром в руке. «Школа олицетворяет новые Афины, развивая у элиты телесные и умственные таланты», — подумала она.

Следователи подошли к аббатству, которое подверглось существенной перестройке в XVII веке. Огромное двухэтажное здание с оранжереей, с двумя своими боковыми павильонами, напоминающее букву U, выделялось строгим кирпичным фасадом с высокими окнами в свинцовых переплетах. Пройдя через главный вход, жандармы оказались в просторном зале, пол которого был вымощен плиткой в шахматном порядке. Перед ними возвышалась широкая каменная лестница. Указатель направил их к крылу здания, где они наконец встретились с администрацией. После полагающихся представлений в секретариате и долгих десяти минут ожидания к ним торопливым шагом направился маленький толстенький человечек. Желая сделать это как можно быстрее, он больше переваливался с боку на бок, чем шел. Непослушными прядями седых волос и утиной походкой он напомнил Луизе дядюшку Скруджа.

— Бартелеми Видаль, — представился он, подойдя к жандармам и слегка задыхаясь. — Я руководитель этого учреждения. Прошу вас, следуйте за мной.

Луиза с трудом скрыла улыбку: у Видаля был слегка гнусавый голос, который как нельзя лучше подходил Скруджу. Они проследовали за ним до самого кабинета, удачно расположенного в части бывшей оранжереи, благодаря чему в комнату широким потоком лился свет, а из нее открывался панорамный вид на парк, лес и вдали, на границе с поместьем — океан.

— Слушаю вас, дамы и господа! — начал он после того, как все расселись.

— Нас интересуют двое бывших лицеистов, которые учились в вашем учреждении в 2001/2002 учебном году, — сказала Баденко.

Видаль слегка нахмурился и осторожно переспросил:

— Двое?

— Да, а что?

— Ну… я думал, вы пришли по поводу… смерти Магида Айеда, — ответил он доверительным тоном, понизив голос. — Хотя я не совсем понимаю, чем Богоматерь Всех Скорбящих может вам помочь.

Хотя следствию удалось сохранить в тайне бо́льшую часть информации, местные газеты широко освещали жестокое убийство бывшего олимпийского чемпиона и местного уроженца, и школа передовых знаний, в которой Айед получил боевое крещение, должно быть, внимательно следила за этой новостью.

— Так и есть, господин Видаль. Мы расследуем причину убийства Айеда, — ответила Луиза.

Физиономия директора слегка напряглась. Он поспешил заметить, что ему непонятно, как его учреждение может помочь следствию. Но запрос жандармов предполагал противоположное — а значит, неизбежна шумиха в СМИ, вред репутации, да еще придется оправдываться перед Правлением.

— А в рамках этого расследования нам необходимо получить максимум информации о самом Магиде Айеде и о Валериане Дюкуинг.

При упоминании Дюкуинг глава лицея скептически пожал плечами: он не помнил такой ученицы.

— Обычная школа или КАС? — спросил он.

— Извините, что?

— Ах, прошу прощения, это наш жаргон! Классы, адаптированные для спортсменов?

— КАС — Валериана Дюкуинг была пловчихой. Но она училась в школе только один год, — объяснил Келлер.

— А, понятно. И значит… эта Валериана Дюкуинг могла быть… как это сказать… замешана в смерти…

— Нет, — перебила его Баденко. — Она сама пережила жестокое покушение, чудом уцелев. Другими словами, двое ваших бывших учеников на сегодняшний день — жертвы одного убийцы.

Лицо Видаля вытянулось.

— Естественно, я рассчитываю на то, что вы сохраните эти сведения в тайне, — уточнила Баденко. — Это ведь в интересах и вашего учреждения, не так ли?

— Разумеется, — выдавил из себя директор.

— Поэтому мы хотим получить доступ ко всей информации, касающейся 2001/2002 учебного года: школьный альманах, досье учеников, список работавших сотрудников и преподавателей, отчеты о происшествиях и так далее.

Директор опустился в кресло с подавленным видом человека, на которого надвигается огромная туча неприятностей. Пытаясь выпрямиться, он слегка подскочил, сильно опираясь на подлокотники — и Луиза догадалась, что он не достает ногами до пола. Почесав кадык, он озабоченно спросил:

— Если я правильно понял, вы считаете, что общее у этих двух жертв — наша школа?

Видаль, возможно, имел мало общего с Джеймсом Бондом, но был далеко не глуп.

– 20 –

Двадцать лет назад: середина октября 2001 года

Слова заполняют страницы бешеными эмоциями, которые она испытывает. Гнев. Страх. Нерешительность. Сидя по-турецки на кровати, Клара с головой ушла в свой дневник, свою отдушину. Слова кричат. Воют. Плачут. И смеются тоже. Над ней. Над Тибом, этим толстым придурком, который все портит. Который всегда все портил, потому что слишком сильно ее желал, слишком хорошо знал, слишком берег для себя самого все эти годы. Толстый придурок Тибо, который жрет не от голода и без продыху, не потому, что внутри у него бездонная бочка. Если она даст ему волю, он сожрет и ее, ее тоже. Ты этого хочешь? С другой стороны, она боится. Боится потерять лучшего друга, часть себя самой. Это как ампутация. Страх изменений. Страх лишиться уютного кокона. Предать Тибо. Любить по-другому, сильнее. Любить страстно. Возвышенно. Любить Любовью с большой «Л». И