Черные перья - Ребекка Нетли

– Я понимаю, почему ты молчал, Эдвард, но право же, ты должен был мне сказать.

– Смерть Эви останется пятном на имени Стоунхаус и на моей репутации до конца жизни.

– Страшная трагедия. Но почему? Почему она сделала это? Насколько я поняла, счастлива она не была, но такое…

– Почему? Откуда мне знать? Я отдаю себе отчет в том, как плохо знал женщину, на которой женился. А под конец… еще меньше.

И все же Эви ненавидела Гардбридж, в семье случались бурные ссоры; наверняка Эдвард не все мне открыл. Тайну, которую она хранила, я не знаю до сих пор. Вдруг передо глазами вспыхивает картина: Эдвард с искаженным яростью лицом наклонился над Эви.

– Ты был здесь? – шепчу я.

Он с изумлением смотрит на меня.

– Что ты имеешь в виду?

– Когда она покончила с собой, ты был в Гардбридже?

Эдвард начинает сердиться.

– Нет.

Мне становится легче. С состраданием я глажу его по щеке.

– Мне так жаль, Эдвард, так жаль.

В мастерской холодно и темно, он зажег всего пару ламп.

– Попросить принести тебе что-нибудь горячее? И может, разведешь огонь? Так недолго и простудиться.

– Если мне что-нибудь понадобится, я сам позвоню.

Эдвард смотрит на бокал и снова берет кисть, с нетерпением ожидая, когда я уйду, оставив его наедине с работой и, возможно, мыслями. Я ненадолго обижаюсь, но тут же облегченно вздыхаю. Я услышала достаточно, мне нужно побыть одной, все обдумать.

На пороге мастерской меня останавливает неожиданная мысль, и я в ужасе смотрю на мужа.

– Но, Эдвард, если Эви покончила с собой, то как умер Джейкоб?

Справившись с легкой дрожью в руках, он орудует кистью, не глядя в мою сторону.

– Эви утопила Джейкоба, после чего бросилась в реку. – Голос Эдварда до крайности взволнован. – Теперь ты до конца понимаешь, почему я не желал затрагивать эту тему.

17

Я рада, что вечером Эдвард не пришел. Во мне бурлят самые разнообразные чувства. Очень трудно вместить новые факты и трагедию, подтолкнувшую человека к желанию смерти, хотя я и сама помню время, когда боль от жизни казалась почти непереносимой. Но почему она забрала с собой ребенка? Я вижу перед собой портреты, написанные Эдвардом, и ощущаю тяжелую атмосферу дома. Эви ненавидела занятия Айрис, у нее испортились отношения с Эдвардом. Может, она убила Джейкоба, полагая, что так сможет избавить его от невзгод?

Мне до слез жалко Эви и Джейкоба – никто не заслуживает такой участи. В том числе и Эдвард. Как ему удается с этим жить?

Он, однако, решил сохранить портреты Эви. Зачем? Ведь изображения человека, которого хочется забыть, постоянно напоминают о нем. Или он винит себя, а портреты предупреждают, как ужасно все может кончиться? Или же тут что-то другое?

Рассказывая о тайне Эви, Эдвард был не в силах сдержать гнев. Может, он наказывал ее, как меня отец? Да, он всегда держится вежливо, почтительно, но когда я вспоминаю опасный блеск в его глазах, мне… становится страшно.

В комнате опять холодно, лампы рисуют на потолке призрачные тени. Гардбридж будто хранит произошедшие в его стенах ужасные события и заражает своих обитателей. Я возвращаюсь мыслями к видению мальчика в роще, надписям, ощущению чужого присутствия, шепоту, которого не было. А Эдвард? Почему он начинает пугать меня?

Я дрожу, сердце стучит. Чтобы не закричать, зажимаю рот. Приоткрывается дверца в тот страшный отсек памяти, где хранятся воспоминания о твоем появлении на свет, куда я изо всех сил стараюсь не заглядывать. Но один кошмар тянет за собой другой, и вот уже я иду из города, а он уверенной походкой выходит из леса. Не хочу помнить. Не хочу, но видения прошивают меня, как пули, от которых не увернуться. Я почему-то сразу поняла, что сейчас произойдет, даже прежде чем он коснулся меня, и пронзила пугающая ясность: мне придется через это пройти. Кошмары так отчетливы, память припечатывает плоть наподобие татуировки. А потом я лежала истерзанная, навеки в крови.

Несколько оправившись, я, шатаясь, пошла домой. Я была не в себе, в буквальном смысле – он вытолкнул меня из тела. А позже, намного позже, когда тебя у меня забрали, то немногое, что оставалось, исчезло вместе с тобой.

* * *

Следующая неделя пролетает быстрее, февраль остается позади. Луна набирает округлость, скоро мне идти на очередной сеанс Айрис. Наступает день отъезда Лиззи и Альберта. Их явно не печалит мысль о том, что приходится покидать Гардбридж.

Я изо всех сил стараюсь радоваться последнему с ними утру, но постоянно отвлекаюсь. То и дело останавливаюсь у какого-нибудь портрета, пытаясь отгадать, что довело Эви до такого отчаяния, однако воображение отказывает.

Идет дождь. Экипаж нагружают подарками и провизией. Лиззи с Альбертом пьют последнюю чашку шоколада, и миссис Норт с Айрис после пожеланий всего наилучшего берут с детей слово, что они скоро вернутся.

Я так радовалась, когда приехали малыши. Почему же их отъезд не огорчает? Я усаживаю Альберта, и мы ненадолго стискиваем друг друга в объятиях, затем я прижимаю к себе Лиззи. Наконец она раздраженно вырывается и поправляет волосы под шляпкой.

– А ты можешь приехать к нам? И привезти Джона? – спрашивает Альберт.

– Со временем. Надеюсь, вы скажете маме с папой, что отлично провели время с сестрой и у меня все в порядке.

– Скажу, – кивает Лиззи.

– И ты? Тебе ведь было здесь хорошо? – спрашиваю я Альберта, поскольку не уверена в этом.

Альберт смотрит на меня серьезным, задумчивым взглядом, не свойственным пятилетним детям.

– Почему ты не едешь с нами домой?

– Тс-с, – шипит Лиззи.

– Ну что ты такое говоришь! Ты ведь знаешь, мой новый дом теперь тут. Я могу приехать в Хелмсворт только погостить.

Альберт еще раз наклоняется к мне.

– Лиззи не разрешает, но мне хочется знать, кто это.

Лиззи нетерпеливо фыркает:

– Да он все напридумывал.

– Ты о чем, Альберт? Кто – кто?

Кучер торопит ехать, надвигается непогода. Дверцы экипажа захлопываются.

– Кто, Альберт? – не унимаюсь я. – Кого ты имеешь в виду?

Он приоткрывает щелочку.

– Тот, другой мальчик. В доме. Я ничего не напридумывал. Ты что, не видела его, Энни? – Он чуть не плачет, лобик избороздили тревожные морщинки.

Лиззи опускает голову, а мне остается только смотреть, как экипаж, перерезая лучами фонарей струи дождя, катится по аллее и выезжает из поместья.

Я стою неподвижно, пока карета не исчезает из вида, хотя воротник, лицо намокли, хотя скрип далеких колес из-за ливня уже неразличим. В Гардбридж я возвращаюсь не сразу.

Вода хлещет из водосточных труб на видавшую виды