Черные перья - Ребекка Нетли

Глубоко вздохнув, я пытаюсь отогнать ужас – «другой мальчик». Но дверца, которую я всеми силами старалась удержать не просто закрытой, а прочно запертой, со скрипом открывается, и то, что за ней, накатывает на меня, как морской прилив. Вспоминаю слова миссис Брич: «Дурное место». Были и другие предупреждения. Поднимаясь на крыльцо, я словно иду в берлогу к голодному медведю.

Всю оставшуюся часть дня меня мучительно тянет в постель, хочется побыть наедине с собой, но домашние дела требуют внимания. Я отвлекаюсь то на одно, то на другое, наконец после ужина и кофе часы показывают время, когда можно откланяться.

Эдвард поднимает глаза от книги.

– Еще рано.

– Устала, – лгу я.

Он еле заметно пожимает плечами.

– Вижу, ты скучаешь по Альберту и Лиззи. Обязательно пригласи их снова.

Интересно, что они сами на это скажут, думаю я.

Я знаю, что не усну, и когда приходит Флора, прошу у нее настойку от бессонницы. Наконец кладу голову на подушку и проваливаюсь в забытье.

* * *

Мне снится сон. Ночь, я босая иду вдоль северного фасада Гардбриджа, на меня светит полная луна. Тонкий слой снега серебрит землю. Я высоко держу шар Айрис, пытаясь уловить в него свет. Стекло отражает усадьбу: она охвачена огнем, дым вьется в небо, оранжевое пламя освещает окна.

Я иду дальше, мимо дома, в сторону леса. Впереди бежит река, поднимающийся от нее туман перемешивается с клубящимися облаками и, двигаясь на меня, по пути собирает энергию. Это духи мертвых.

Идет снег, снежинки превращаются в птиц. Они взмывают в небо и кружат надо мной, роняя перья. Я крепче сжимаю шар и слышу свой голос: «Я скверная, скверная». Подойдя к реке, бросаю шар в воду. Потом поднимаю голову, мне в рот набиваются перья, и я в ужасе просыпаюсь.

* * *

Одеяло сползло на пол. Мне холодно. Где-то скрипит диорама, я, стараясь не обращать на нее внимания, нашариваю спички, зажигаю свечу, откидываюсь и всматриваюсь в темный угол. Мысли опять с Эви, я вспоминаю ее малиновку. Интересно, а она тоже вложила в грудку птицы послание?

Я иду к столу, достаю сверток из-под бумаги, разворачиваю ткань и кладу чучело на ладонь – маленькое, почти идеальное, если не считать пустот вместо глаз. Ножницами я взрезаю грудку, перья и пыль сыплются на пол, и – надежда меня не обманула – вижу сложенную бумажку.

Слова пылают у меня перед глазами, вызывая волну тошнотворного ужаса.

Я бросаю чучело и записку на угли, добавив поленьев, чтобы их накрыло огнем, а затем опять ложусь в постель, невидящими глазами глядя в потолок.

«Помогите мне, – написала Эви. – Помогите мне, помогите, помогите».

18

Под серо-голубым небом в водянистом, напоминающем о будничных делах свете мягко занимается день. Но в вышине, где облаков нет, видны очертания круглой, как бусина, луны. Флора одевает меня, а я смотрю на свое отражение в зеркале: черты лица заострились, веки отяжелели от бессонницы. Теперь я знаю, миссис Брич говорила про Гардбридж правду. Полная правда даже хуже: меня преследуют призраки, ведь не могу же я и дальше отрицать то, что вижу и чувствую. Альберт тоже его видел. Однако немыслимо признаться Эдварду, что я поверила в привидения. В его глазах я стану продолжением Айрис.

Мое отношение к ней начинает меняться. Правда, не ее вина, что я действительно дотронулась до шара и вызвала Джейкоба. Черные перья…

Я истощена, не только внешне – на мне все болтается, – но и внутри. Похожие недели мучений и растерянности я переживала после твоего рождения, и при мысли о том, в кого опять превращаюсь, неудержимо льются слезы.

В пустых коридорах ощущается накопившаяся энергия луны. Я представляю, как Айрис скоро склонится над шаром. Она ни слова не сказала о своем ночном визите. Интересно, а в тетради с посланиями духов написано, что я дотрагивалась до шара, что отец называл меня скверной девчонкой?

Я иду к Джону и около часа провожу с ним. Когда сын тянется ко мне, прижимается, чувство вины за мою холодность почти непереносимо. Я смотрю на Джона, но вижу только тебя. Ты сейчас в тепле? Кто-нибудь обнимает тебя, когда тебе грустно, вытирает щечки, перепачканные джемом? Укладывает в постель, целует в лоб? Когда Джон, явно проголодавшись, начинает хныкать, я с радостью возвращаю его Агнес и, усевшись за письменный стол, пишу родителям, Лиззи с Альбертом, миссис Брич, старой подруге. Это занятие ощущается спасительно важным, поскольку оттягивает наступление ночи и то, чему суждено случиться. И лишь когда в коридоры заползают тени и слышится звон стеклянных чаш, я понимаю, что деваться некуда.

Эдвард опять в отлучке. Сознательно ли он бежит от сеансов? Я ужинаю в одиночестве, хотя в меня не лезет ни суп, ни вальдшнепы, и служанка, пришедшая убрать со стола, заметив, как мало я съела, спрашивает, хорошо ли я себя чувствую.

Флора помогает мне надеть черное платье, потом я нетерпеливо натягиваю высокий воротник и неудобные манжеты.

– Слышишь? – спрашиваю я.

– Звон прекратился, – кивает она.

– Нет, другой звук.

Отчетливо раздается негромкий скрип.

– Только ветер, – говорит Флора.

– Ну да. – Горничная меня не убедила. – Будто загробный вой.

Лучше бы я не произносила этих слов.

Лампы слабо освещают коридоры, и на каждом шагу я твержу, что надо успокоиться. «Я не боюсь», – вру я себе, но перед дверью Айрис стою так долго, что сил войти почти не остается.

Комната освещена, как и в первый раз, шар на столе. Черные одежды еще больше подчеркивают бледность Айрис. У миссис Норт на лице беспокойство и вместе с тем покорность, но ее питомица опять сияет.

Почти все свечи потушены. Айрис смотрит на завернутый в ткань шар. Я прямой спиной прижимаюсь к стулу, крепко сцепив руки на коленях. В окне над вершинами деревьев виднеется луна.

– Сними перчатки.

И они опять берут меня за руки. У Айрис пальцы холодные, сухие, у миссис Норт ладонь слегка вспотела. Я смотрю на нее: на лбу залегла тревожная складка, во взгляде, направленном на меня, что-то вроде жалости.

На этот раз я сопротивляюсь Айрис, ее накалу. Стараюсь сосредоточиться на небе, но когда она отпускает мою руку, невольно перевожу на нее взгляд.

Она берет шар и неотрывно смотрит на него, пока опять не впадает в транс, – губы беззвучно шевелятся, будто она ведет беседу, слышную только ей. Миссис Норт нервно потирает руки, а я вдруг понимаю, что закусила губу