Флоренций и черная жемчужина - Йана Бориз

после крестин, где новенький раб Божий основательно намочил облачение, так что вышел к ним в заношенной, уже вышедшей в отставку рясе. Прибывшие коротко помолились, испросили благословения, после чего Кирилл Потапыч велел рассказать еще раз и подробно про все случившееся накануне. Поп отнесся к задаче понятливо, изложил факты без ненужной велеречивости.

– С какой стороны выпала барышня? – полюбопытствовал Флоренций, когда отец Феоктист покончил с живописанием.

– Слева, – последовал незамедлительный ответ. – Именно что с левой дверцы.

– Но ведь с оной стороны как раз река.

– Именно что река. Да она далече.

– Тем не менее как раз туда сподручнее толкать человека, надеясь, что он скатится с обрыва.

– Верно.

– А лес, выходит, с правой?

– Именно что с правой. И в сторону леса сподручнее бежать.

Флоренций кивнул, но подумал свое: если Алевтина хотела позвать Антона, то ей правильнее бы высовываться справа, в сторону зарослей, а не дороги. Раз вывалилась с левой, по другую руку уже кто-то сидел. Вслух же он только похвалил отца Феоктиста за наблюдательность.

– А что, никаких лиходейных пересудов здесь не случалось ли? Может, беглые какие? Или пришлые люди? Ляхи там… – поинтересовался капитан-исправник.

– Ни единого словца о том не слыхал, не буду сочинять, – отрезал поп.

– Вот и я не слыхал. – Кирилл Потапыч приосанился: отсутствие окрест разбойников прекрасным образом характеризовало его службу и делало отменным стражем порядка.

Священник кликнул пономаря и отправил проводить гостей к мельнику, точнее, к его приютившему покойницу леднику. Призванный Конон повел их тенистой стороной, и уже на подходе обнаружились десятские с крытым возком. Они прибыли из Трубежска загодя, еще до полудня. Ни одного из трех мужиков Флоренций прежде не встречал, знакомство заняло некоторое время.

Вход в ледяной подвал находился сбоку, под зерновой. Там пахло солнечным и сдобным, совершенно мирным, праздным, радостным. Тяжелую, обитую старым тюфяком дверь отпирать пришлось вдвоем, и из отверстия сразу потянуло нежитью. Вниз вела крутая лестница, две или три ступени белели свежим деревом, прочие чернели гнилыми зубами, на них не следовало наступать без опаски. Один из десятских зажег лампу, ринулся крушить ею мглу, художник последовал за ним. Впереди него качался отчетливо различаемый картуз, пшеничные завитки, шея, желтое пламя, но по окружности все одно царила темень. Они вдвоем достигли дна. Помещение оказалось неожиданно глубоким, с высоченным потолком, тесным, зато по-настоящему холодным. После знойного дня сразу пробрала дрожь. У земляной стены обнаруживались невнятные очертания вроде стола, на нем голубоватые колотые бруски, поверх что-то фигуристое. По догадкам – она, больше некому, а для определенности слишком мало света. Лампа продолжала воевать с чернотой, но тела разглядеть не удавалось все равно. Наверху заскрипели доски: кто-то, судя по кряхтению капитан-исправник, устремился вниз.

– Вы прежде позвольте мне возвратиться наружу, а потом уж спускайтесь! – крикнул Флоренций, задрав голову. – Тут втроем не разминуться.

Кирилл Потапыч послушался его и велел поднимать покойницу. Листратов выбрался на свет, а второй десятский отправился на помощь первому. Из отворенной пещеры ледника несло мертвецкой стылостью, снизу слышались возня и переругивание. Наконец в проеме показался вылущенный затылок первого десятского. Немолодой, но крепенький мужичок сторожко пятился по ступенькам. Кирилл Потапыч посторонился и увлек за собой художника. Вскоре появился серый рогожный куль, на вид совсем не тяжелый, за ним, пыхтя, вывалился и второй десятский, помоложе, но какой-то рыхлый, ненадежно сколоченный. Оба они повлекли ношу к возку. Все прочие потянулись туда же.

На улице застыло хрустальное преддверье вечера, которое разобьет или разбудит первый же из закатных лучей. Но пока оно спало с открытыми глазами, замерло в хрупком и недолговечном покое под стражей раскидистых осокорей и корявых дубов. Не слышалось комариного писка, но и мухи, наевшись, не тревожили густую патоку прелестного безветренного и безоблачного дня. Птицы утомились утренним щебетаньем и спрятались в гостеприимных кронах, скотина сквозь дрему жевала челюстями. Все вокруг выглядело в высшей степени мирным, беспечным, довольным.

Рогожу развернули уже внутри возка, причем Флоренций попросил, чтобы у того откинули верх. Алевтина Васильна обнаружилась трудноузнаваемой: вся в струпьях запекшейся крови, почерневших ссадинах и порезах, синяках, в грязных лохмотьях. Присутствующие перекрестились, помолчали, потом Кирилл Потапыч задал художнику никчемный, но непременный вопрос:

– Что, узнаете?

– Бесспорно. Впрочем, вам и допрежь доложили. Однако позвольте поинтересоваться, – обратился он к одному из беловольских мужиков, что мялся все время возле десятских, очевидно здешнему старшине, – отчего у нее ноги спутаны арканом? Оное так и было или тутошние закрепили для удобства?

– С чего бы тратить добро? – удивился тот. – Знамо, так и было.

– Хм, у барышни ноги спутаны, будто кто нарочно препятствовал.

– Я тоже не слепой, тьфу-ты ну-ты, вижу без вас, сударь мой, – огрызнулся исправник.

На виске покойницы зияла рана – первая из явных причин смерти. Кроме того, на шее скрутился шарф или пелерина, охватил жестоким обручем. Это могло послужить для удушения, и тогда уже неясно, живой ли она вывалилась наружу. Однако и аркан на ноги – верный путь на тот свет, зачем же множить способы убийства, если только не поиздеваться?

– Надо бы обмыть ее и после уж поглядеть, – тихо произнес Флоренций. – Если лицо посинело, если следы на шее, то вовсе не разбилась, а прежде была задушена.

– Это верно, но разве имеет какое-то значение?

– А как же? Разве вам не любопытно воссоздать всю картину по штрихам?

– Отнюдь. Мне бы сыскать злодея…

– Разве обнаружение способа не ведет к злодеятелю? – Флоренций пожал плечами и отошел. Он уже все запомнил и теперь боялся, чтобы опять мертвое тело не начало являться по ночам, лишая сна.

Тем временем Кирилл Потапыч осторожно двинулся следом, подобрался к правому локтю и коварно укусил из-за плеча:

– Так что, при себе ли у вас рисовальные вещицы?

– Увольте, Кирилл Потапыч. – Флоренций решительно мотнул головой. Он всегда носил с собой альбомчик и дорожный чехол для рисовальных углей, это и сыграло с ним дурную игру. Прошлый раз ему приспичило запечатлеть неположенное, теперь приходилось отбывать наказание за проступок. Посему он ответствовал резко, даже грубо: – Мне одного урока вполне довольно, благодарствую… Вы, знаете ли… лучше велите снять с ее шеи оное… оную… и тогда уж разглядим, что возможно. Я более всего пекусь об удушении, – поспешил он поправиться, чтобы исправник не счел скандальным предложение рассматривать обнаженные стати девицы.

– Это можно. – Исправник велел десятским размотать тряпичный жгут, сам же не прикоснулся к телу и не допустил Флоренция.

Заскорузлые мужицкие руки осторожно потянули за край размохраченный лоскут тафтяной пелеринки, ответно пошевелилась несчастная, нежная, изуродованная голова. Первый лохмут не