Флоренций и черная жемчужина - Йана Бориз

Чистый и сытый, в свежей, пахнущей хвоей рубахе, домашних коротких штанцах, босой и мокровласый, Листратов пробрался на конюшню и рухнул в душистое сено. Лежать на нем так мягко и сладко, так славно думается, так…

Он не заметил, как уснул. После целого дня странствований в седле, пугающих открытий, трудных бесед непросто удержать глаза открытыми. Он беседовал о чем-то с покойной Алевтиной Васильной, вроде расспрашивал, кто же ее приговорил, издали любовался Александрой, отчего-то не смея подойти поближе. Потом Зизи тащила его в церковь, там их ждал нарядный Семушкин… Неужто венчаться собрались? Следом объявился Семен Севериныч, подарил невесть за что превосходного елизаровского скакуна, сам же художник отнекивался и корил присутствующего там же Антона, причем тот ретиво сопротивлялся, вроде даже тряс его самого, призывал прийти в чувство.

– Проснись же, говорю тебе, – кричал Елизаров-младший в самое ухо, не обращая внимания на доводы товарища.

Каков наглец! Всех запутал коварными кознями и еще смеет повышать голос! Флоренций упорно доказывал, что хороших путей не осталось, надо готовиться к плохому, а тот все не унимался:

– Проснись! Я уж тебя обыскался!

Ваятель открыл глаза. Над ним навис Антон, в заменявшую окно прорезь меж бревнами глядела полная луна, лошади похрапывали, на дворе ни звука.

– Что стряслось? – не поднимая головы, прошептал он. – Где Семен Севериныч? Что ты ему наплел?

– Какой еще Семен Севериныч? Ты в себе ли?.. Впрочем, это вовсе неважно. Я знаю, кто совершил злодеяние. Это Алихан, он сидел на передке.

Глава 7

– И как мы намерены прятать оного молодца? – вопрошал Флоренций уже следующим утром, глядя в прозрачные сердобольные глаза своей опекунши. По дозволению он заявился до завтрака в будуар и теперь сыпал задачками одна похлеще другой. – Разве не твердил я, тетенька, что ни минуты не верю ни одной из ваших девок? Пожалуй, только самой Степаниде, да и то… Кирилл Потапыч такой гусь, что только видится простодушным да безобидным, а взаправду хитрец самого опасного толка – скрытного.

– И что же прикажешь? Выгнать их и самой полы мести?

– Извольте, тетенька, но боюсь, что оно у вас выйдет дурно.

– Насмешил, ага… Тогда препоручу сие занятие тебе, раз такой умник. А девки мои суть золотые. Кому другому бы столько ума! – Донцова многозначительно покосилась на его стриженую голову. – Поговорю с каждой. Ништо, стерпят.

– Стерпят – как оное понимать?

– Стерпят есть смолчат или соврут твоему Кириллу Потапычу купно с прочими.

– Капитан-исправник ваших Дуняшек так потрясет, что вместе с умом вылетит вся подноготная, тетенька вы моя драгоценная. Говорю вам, убирайте их подальше.

– Да легко ли? Что я скажу?

– Велите на барщину отправляться в иное место.

– А тут что? Голодовать станем?

– Мы и без того… хм… – начал в сердцах Листратов и тут же замялся, услышав за дверью стелющиеся шажки. Так умел ступать один Михайла Афанасьич. Ожидаемо раздался легонький стук, и приотворилась левая створка.

– А и верно я смекнул, где искать нашего разлюбезного Флоренций Аникеича. Туточки он как есть.

Господин Семушкин ночевал в крохотной комнатушке, где прежде обитала кормилица маленького Флора. Там отсутствовали какие-либо удобства. В доме имелись гостевые, и не одна, но умненький Михайла Афанасьич рассудил ровнехонько как молодой ваятель: девки залюбопытствуют, кому готовится постеля. Такой маскарад не сгодится и на одну ночь. Каморка же почитается челядью за отжившую и не удостаивается пригляду.

– Простите, Михайла Афанасьич, вы вчера вовсе не дивно придумали уложить Антона у себя. Его как пить дать сыщут, – попенял Флоренций после положенного поутру приветствия.

– А я и сам смикитил, – легко согласился тот. – Однако наша многоуважаемая Зинаида Евграфовна как есть настояла, а мне спорить с хозяйкой не предвиделось никаких вольностей.

– Так что есть? Вы заодно, выходит? – насупилась Зизи. – Давайте же определим его на постой к мужикам. За деньги определим. Они не выдадут.

– Выдадут, – в один голос заспорили с ней Листратов и Семушкин.

Крестьяне, безусловно, поклянутся не заикаться про молодого елизаровского барина, но через два дня уже все Полынное будет гудеть, и в том никаких сомнений. Дворовые тоже побожатся, что ни шепотком, ни даже подмигиванием, – и тоже не утерпят, чтобы не посудачить. Нет. Требовалось огородить Антона однозначно: запереть, замуровать, заточить. Иначе проще самим отвезти его в земскую управу.

Ваятель потер переносицу и произнес:

– Поступим так. Вы, тетенька, берите Михайлу Афанасьича и с собой кого-нибудь из слуг да поезжайте развеяться в Брянск. Там интересно, я слышал, приехал-де на гастроли театр. На хозяйстве пусть останется одна Степанида, я не велю ей ходить в мастерскую и поселю там Антона.

– Не есть путное дело. Нечего нам прогуливаться, пока у Семена голова на плахе. Никуда не поеду, – отрезала Зинаида Евграфовна.

– Мне станется вполне удобно укладываться в одной опочивальне с Антоном Семенычем, если это как-то споспешествует нашим целям, однако не вижу причин, почему бы попросту не препоручить сие как есть многополезное дело его батюшке. Наверняка в окрестностях Заусольского сыщутся заимки и лесничьи избушки, где о сю мечтательную летнюю пору премило проводить часы и дни.

Флоренций не мог не согласиться с ним. Какой-то кривой план зрел в их головах, проще бы сдать блудного сына на руки его семейству. О том следовало поувещевать самого Антона, который по сей час преспокойно дрых в комнате Михайлы Афанасьича.

Они втроем спустились к завтраку, так ни о чем и не договорившись. Стол не удивил разносолами: только овсяная каша и кисель. После трапезы ваятель удалился в мастерскую – не чтобы творить, а единственно ради уединения. Михайла Афанасьич вызвался самолично караулить, когда Антону Семенычу будет угодно пробудиться. Доброта и полезность Семушкина явно превосходили все возможные границы.

Сегодняшнее солнышко обещало наподдать не хуже вчерашнего, но из сада еще не выветрилась ночная прохлада, поэтому окна остались отворенными. В них заглядывали самые приятственные запахи – скошенной травы, мокрой земли, распустившихся клумб. На подставке дожидался предназначенный для фигуры чурбак – осокоревый пень. Скоро из него получится отличная пестрая змея, она обовьется хвостом вокруг вазы, куда Зизи поставит сухой рогоз. Чтобы начать работу, надо сперва ободрать черствую кожуру, под ней может обнаружиться трещина или гниль, так что пока неясно, выйдет та змея большой или маленькой, толстой или худой. Над тем он и принялся корпеть. За простым трудом хорошо передумывать всякое другое. Вчера ночью Антон живописал Алихана злодейскими красками, но Флоренций спросонья не мог разложить все по нужным местам, отшелушить клевету и