Флоренций и черная жемчужина - Йана Бориз

Во-первых, степняк и в самом деле проявлял приязнь к белокурой прелестнице Тине. Он ведь из краев, где барышни смуглы и чернооки, посему нельзя обвинять в пристрастии к необычному, по крайней мере необычному для него. И это приметил не один Антон, иначе могло бы сойти за ревность. Помнится, Скучный Василь обмолвился перед воротами Заусольского, уже сидючи в седле, мол, восточный принц не так тверд с изнанки, как извне, диковинная броня-де не спасает от дамских стрел. Ему тогда Петруша Корсаков ответил что-то насмешливое в тон, впрочем без толики осуждения. Что до Алевтины Васильны, ей вовсе не по душе приходился подобный интерес с восточными специями – гнушалась. Возможно ли, чтобы небрежение стало толчком для расправы? Лютой расправы? Флоренций надолго задумался. Вроде бы Алихан отнюдь не варвар, между тем неосновательно судить по наружности, по манерам. Может статься, он внутри истинный домостроевец. Или в их азиатских декорациях не принято прилюдно отвергать гордых джигитов, а нарушение смертоубийством карательно? Поговаривали-де, женопоклонство там не в чести. Ведь недаром магометанам разрешено по многу жен. Можно запирать их в гаремах, не выпускать на люди, прятать очарование лиц под покрывалами. Каково у них, за Волгой и Уралом: так или подобрее? Не исключено, что именно так, и тогда взаправду наличествовал резон.

Во-вторых, Алевтина Васильна имела несчастье прилюдно оскорбить Алихана. «Дикарь» – вполне обидное слово, но русские за это не казнят, вернее, не вызывают на дуэль слабый пол, только сильный. Что же до азиатов, у них свои обычаи: могут и наказывать. Спору нет: напрасно мадемуазель Колюга так неприкрыто продемонстрировала брезгливость в отношении родича дома Елизаровых, оно не по канонам и православного гостеприимства в том числе, но по законам степным могло повлечь вовсе неладное. Тогда, после ее выпада, Алихан потемнел лицом и закусил губу. Могла ли его горечь засесть столь глубоко, что вылилась в преступление? Между тем тот прибыл издалека, и потому следует опять возвращаться к предыдущему пункту, означенному «во-первых». Притом сложенные вместе оные «во-первых» и «во-вторых» становились много весомее.

Существовало еще и «в-третьих» – треклятая легенда про Енли и Кебека. Злодеяние ощутимо пахло степными ковылями. Там убиение супругов произошло точь-в-точь как здесь. Случайно ли?

И наконец, самое любопытное – в-четвертых. Где Алихан проводил время, когда случилась трагедия? Отчего скрытничал перед лицом капитан-исправника?

Чурбак облезал с неохотой, в одном месте кожа приросла намертво, в другом отодралась с куском мяса. Не зря осокорь называли капризным. Зато он твердостью почти с дуб. Но с тем легко договориться, а этот непокладист, все норовит отчебучить что-нибудь свое.

Снаружи уже припекало, так что художник плотно закрыл окна и решил наведаться в столовую за квасом. Он снял рабочий передник, старательно отряхнул от стружки колени просторных домотканых штанов, на всякий случай обмахнул тряпицей локти, плечи и ворот полотняной рубахи, подошел к внутренней двери, оставил подле нее кожаные тапки и ступил в дом босиком. Гладкие паркетины приятно холодили ступни, из кухни пахло блинами – не иначе Михайла Афанасьич расщедрился и не иначе как по причине незваного гостя.

Отсутствие Зизи и Семушкина в нижнем ярусе именья подсказало, что Антон изволил проснуться и потчуют его прямо в постели. Соблазн присоединиться к допросу оказался необоримым, к тому же и поспела кое-какая полезная мыслишка. Флоренций поднялся по лестнице к опочивальням. Догадка не обманула его: из-за единственной плотно закрытой двери доносился бубнеж. Художник осторожно коснулся дубового полотна костяшками пальцев и, не дожидаясь приглашения, вошел. Все трое повернули к нему испуганные лица.

– Погодите тревожиться, – поспешил он успокоить. – Я придумал, где пересидеть кручину. За пазухой у матушки Ефросиньи – самое оно.

Ответом ему стал вздох облегчения.

* * *

Терем старой попадьи один-одинешенек стоял за погостом. Более никто там не селился, предположительно из суеверия. С годами крайние кладбищенские елки отъели толстые бока, огородили жилище колючей стеной. Изначально оно возводилось обычной избой, каких в Полынном с полсотни, в тучные же времена отрастило себе флигелек и второй ярус. Покойная барыня Аглая Тихоновна сильно уважала батюшку Иону, жаловала деньгами, тот же к старости стал жадноват, откусывал и откусывал земли у леса, не желал соседства с простолюдинами и вообще ни с кем. Так получилось, что вдовица уже без малого полвека обитала в сказочном залесье, впрочем, сия обособленность никоим образом не повлияла на ее нрав.

Бревенчатый сруб сродни сухой уютной норке, а дворянская усадьба – неухоженному двору почтовой станции. В первой всегда вымыты полы, выбиты половики, накрахмалены накидки на подушках и пахнет свежеиспеченным хлебом. Во второй извечно натоптано, пыль собирает по чуланам могучее войско, печам невмоготу согреть длинные, полные сквозняков анфилады и в любое время избыток чужих глаз.

Так думал Листратов, инспектируя доживающий век поповский дом, где предстояло прятать Антона Семеныча. В детстве по наущению Аглаи Тихоновны он навещал вдовую попадью в ее одиночестве, относил лакомства с барского стола, внимал сказкам. Матушка Ефросинья прожила долгую интересную жизнь, и ее горница напоминала любовно ухоженный приют старой доброй ведуньи, где вольготно расселились уединение и покой. С тех пор все прочие крестьянские избы представлялись Флоренцию такими же – обособленными от шумноватой улицы. Именье же, где он рос и мужал, будто бы непосредственно продолжало сельскую площадь, куда любой норовил засунуть нос по делу или из праздности. Раньше это привычное многолюдье досаждало не особо, но нынче все изменилось.

Пережившая свой век попадья не ослепла и не оглохла, наверное, оттого, что все дни напролет проводила в молитвах – отмолила себе здоровьица на сотню годков. При этом нрав ее все сквернел и сквернел, сельские обходили ее плетень стороной, а на крылечко не поднимался даже причетник. К тому же старуха загордилась сверх положенного, так что теперь почитала ровней себе одну лишь помещицу Донцову. Этим обстоятельством следовало воспользоваться с толком. Флоренций принес богатые дары из кладовых барской усадьбы и пожаловал деньгой, хотя и не разумел, куда старой их тратить. Историю он сплел кривую, но многажды упомянул в ней Спасителя и пожертвования Елизаровых на богоугодные начинания. Ефросинья важно надулась, помолчала. Листратов присовокупил, что благодарность Семена Севериныча воспоследует непременно и покроет в разы то, с чем заявился он сам. Она снова не проронила ни слова. Отчаявшись, он пообещал: будет-де сам ежедневно приходить на чай, чтобы послушать рассказы, как в детстве. Паче того, секрет доверить нельзя никому, кроме нее, матушки Ефросиньи, все прочие – несносные болтуны, лишь она одна крепкая, как