Флоренций и черная жемчужина - Йана Бориз

– Бросьте, тетенька, – застонал Флоренций. – Еще скажите, расписывать горшки! Я что такое? Я скульптор, а не гончар.

– Так и что с того? Будешь брать заказы на изваяния в керамике. Люди здешние все сплошь суть утонченные, к искусствам льнут.

Анастасия Кирилловна сидела бледная, потерянная. Разговор уходил все дальше от ее персоны и будущего рисунка, сиречь долгих часов наедине с ваятелем. Для нее не имело разницы, керамика или дерево, уголь или краски, – лишь бы с ним. Юное девичье сердце верило, что достаточно провести вместе несколько приятных часов, позаниматься одним делом – и все, больше уж их не разлепить.

Листратов же не знал, от кого нынче обороняться: от Зизи или Шуляпина. Одна нападала, загоревшись идеей сделать из него ремесленника по свистулькам, второй атаковал совершенно ненужным портретом дочери. Рисовать – это ничего, это он любил и привык и вообще полезно всякому художнику. Даже изваять можно бы, пусть и даром. Но виделось сразу и без пряток, что все эти ухищрения нацелены на одно – почаще пастись в Полынном самому Кириллу Потапычу. А тут Антон…

– С превеликим удовольствием зачну сразу же после чаепития, – намаслив голос вроде праздничного блинчика, с избытком, ответствовал Флоренций. – Однако не позднее десяти мне должно быть у дядюшки Самсона Тихоныча. Он попросил помочь в обустройстве украшательств к свадьбе Софьи Самсонны. Мы нынче обсудим композицию и сделаем с полдюжины предварительных набросков, а следующим разом примемся уже всерьез.

– А что ж, тьфу-ты ну-ты, много ль нужно этих самых сеансов? У Анны моей Мартемьянны именины едва не через месяцок. Успеется ли?

Художник скрипнул зубами:

– Успеется, Кирилл Потапыч. Можем вдругорядь сеанс прямо на завтра назначить.

– Увольте. Завтра похороны Алевтины Васильны. Надо всем миром проводить ее, грешницу, Царствие ей Небесное.

– Как? Завтра? А что ж, разве из губернии не прибудут?

– Прибыть-то прибудут, да доктор уже все расписал. Что же грешную душу держать на леднике? Похороним честь по чести.

– Тогда да. Мы тоже непременно приедем проститься. – Флоренций скосил глаза на Зизи. – А рисовать начнем послезавтра, если вы не имеете ничего супротив.

Над крышей уже показался кусок спелого солнечного яблока, когда компания переместилась в мастерскую. Зизи с кузеном желали поприсутствовать, может статься чего-то присоветовать. Кирилл Потапыч тоже покатился вместе со всеми бодрым колобком, но через пять минут куда-то удрал. Впрочем, не куда-то, а рыскать по имению в поисках Антона, допрашивать и стращать. Из-за обилия подсказок Флоренцию никак не удавалось сосредоточиться на Анастасии Кирилловне, ухватить ее характер. Алая шляпка, которую барышня отказывалась снять, давила на несчастное личико, мелкие черты его то собирались в кучу у носика, то разбегались к скулам, то съезжали к подбородку. В конце концов художник узрел, что зрители и шляпы тут лишние, что время уже безнадежно вышло, все устали, и самого его покинуло пресловутое вдохновение. Тогда он демонстративно отложил уголек и завел пустую беседу. Та поплыла по погодам и огородам, подхватила своим течением многословного Михайлу Афанасьича, и в скором времени все снова оказались за столиком на лужайке. Вскоре обнаружился и раздосадованный Кирилл Потапыч, он походя обмолвился, пора-де бы ехать дальше, вроде их днесь ждали в Малаховке или где-то еще. Флоренций с настойчивостью обговорил час для следующего визита, после чего воодушевленная Настенька засияла очами, даже несколько раз удачно пошутила. На скатерти стояли уже новые недопитые чашки, обитателям Полынного оставалось потерпеть совсем чуть-чуть, когда капитан-исправник ни с того ни с сего нахмурился:

– Так, выходит, вы не разжились никакими вестями касательно Антона Семеныча, сударь мой? – обратился он к художнику без обиняков, тем самым сломав все очарование садового чаепития.

– Увы, – ответила Донцова вместо воспитанника.

– А между тем вы что-то не выглядите озабоченным, тьфу-ты ну-ты, понурым, что ли. Или не печалитесь о нем вовсе?

– К-как вы… с какой стати… Да мне воспитание велит не выявлять всуе внутренних тревог.

– Однако… А сами к свадьбе Софьи Самсонны готовитесь… – Шуляпин укоризненно покачал головой и тут же засобирался восвояси.

Глава 8

В пятницу из речных недр нежданно и некстати поднялась непогода, пушистой, слепленной из тумана кошкой прогулялась по берегу, влажным хвостом приручила уличную пыль, проворными усами пощекотала и взбодрила цветники. Одним словом, порадела о наружной лепоте. Перед храмом и без нее ежедневно наводили порядок, нынче же поусердствовали с особым тщанием. Сегодня отпевали Алевтину Васильну Колюгу, посему имелось больше оснований приравнивать морось к слезам.

Флоренций прибыл в Малаховку в бричке пароконь с Зизи и Михайлой Афанасьичем, на передке восседал Ерофей с сурово сведенными бровами и в черном картузе вместо обычного выгоревшего грешневика. Донцова вообще желала вытащить из каретного сарая неповоротливый старинный дормез, да, слава Господу всеведущему, тот оказался не на ходу. Иначе не уберечься бы от косых взглядов.

Всех удивило, что для службы выбран не новый нарядный Никитский храм при монастыре, а старая, доживающая свою судьбу Троица. Ее построили допрежь пустыни еще при Петровом батюшке, царе Алексее Михайловиче, почти полтора века назад. О том свидетельствовали низенькие оконца в грубых переплетах, покосившийся фасад, тяжеленький тупой купол без рустовки и пестрот. Внутри теснота и темень, оттого толком не разглядеть, хороши ли иконы, богата ли стенная роспись, чем мазана, умело ли сложены печные изразцы. Вот колокол наделен отменным голосом – это да.

Тишина после короткого дождя сгущалась вместе с каплями на листьях, стекала с карнизов, стелилась лужами перед церковным крыльцом. Провожать преставившуюся собрались со всего Трубежского уезда, хорошие фамилии не посчитали возможным манкировать похоронами барышни, простой люд пришел попялиться на чистое сословие и разжиться сплетнями.

– Из мглы пришедши, во мгле и сгинем, – прошелестела одними губами Анфиса Гавриловна, старинная приятельница Зизи, тощая, не в меру энергичная и многословная дама преклонных лет. Ее траурный наряд изготавливался еще в прошлом веке, благо барыня не толстела ни на долю и юбки все так же ловко охватывали костлявые прелести. Тем не менее шляпка сразу развенчивала витавший над ней ореол светскости – фасон безнадежно устарел, и новыми кружевами ничего не изменить. Вместе с платьем вышло из моды и лицо: блеклое, словно к нему прилипла серенькая вуаль, пустоглазое, узкогубое и востроносое. Анфиса Гавриловна вдовствовала уж почитай с десяток лет, проживала в Трубеже с дочкой и зятем, глядеть за своей деревенькой не находила сил или досуга, занятая все время визитами, умничаньями, а главное – сбором и распространением всяческих сведений.

Батюшка гнусавил