Флоренций и черная жемчужина - Йана Бориз

чугунным басом, ладан источал густой, чересчур густой для низких сводов дух, свечи на аналое оплывали шеренга за шеренгой. Домовина с усопшей стояла на укрытом парчой возвышении, голову прикрывала вуаль, прятала последствия несчастья. Впрочем, близко и не подпускали перегородившие проход лавочки, а на них – престарелые тетушки усопшей. Ее безутешный братец стоял за спинами родственниц, к нему изредка подходили, трогали за плечо, кивали, делали скорбные гримасы, застывали рядом на несколько минут. Пробрался к Алексею Васильичу и Листратов, коснулся локтя ниже траурной повязки, опустил глаза, замер на положенное время, убрался.

Анна и Георгий Кортневы прибыли раньше, им уже представлялось удобным покинуть тесный придел. Пробираясь мимо Зизи, они ей низко поклонились, воспитаннику – печально улыбнулись, дескать, вот каковы капризы судеб людских. Кортневы вполне откровенно недолюбливали Колюг. Их многое роднило: и те и другие небогаты, не титулованы, не баловни общества, не ждали весомого наследства. Притом первые зарекомендовали себя вполне самодостаточными книжными буками, кто мерил людей не земельными пядями, а толковыми суждениями. Вторые же все искали безбедности, особенно Алевтина. Заумный Георгий не единожды умудрялся ущипнуть не сноровкого на язык Алексея, впрочем не со зла. Колючая Аннушка с ее невзрачностью и ранним вдовством ни разу не преминула оставить словесную кляксу на реноме прелестной Тины. Не иначе просто завидовала безоговорочной, всеми восхваляемой красоте.

Чья-то рука подвинула Флоренция влево, знакомый голос шепнул обычные в таких случаях фразы. Это длинный Пляс со своей Глафирой. Они всегда вместе, неразлучники. Пелагея Романовна Полунина шествовала позади пары, будто несла подвенечный шлейф за своей счастливой дочерью. Она тихо поздоровалась. В походе второй коалиции Пляс пересекался с Алексеем Колюгой по службе, они упоминали о том не единожды. Притом с Тиной офицер вел себя подчеркнуто холодно, вроде они едва представлены друг другу.

Панихида продолжалась. На головы прихожан опускались одна за другой певучие слова заупокойных молитв вкупе со сложенными щепотью пальцами священника. Ваятелю наконец удалось разобрать потолочный сюжет – поклонение волхвов. Писано очень грубо, недостоверно. Православие придерживалось плоских византийских канонов, где за неимением перспективы требовались чистые цвета и четкие линии. Оное отсутствовало. Пожалели и декоративных радостей наподобие травного орнамента или золотых буквиц. В итоге волхвы толклись какими-то колобками, головы махусенькие, бедра раздуты расширением свода. Глупо! Творить фрески – труднейшая стезя. Надлежит записать штукатурку по мокрому, пока та еще не высохла, отсюда и название[1]. Значит, оно всегда спешка и не терпит переделки. Прежде чем лезть на леса, богомаз должен изготовлять картоны, тщательно соразмерять их с местом, подправлять, потом еще раз и еще. Вряд ли у кого получается с полплевка. Пока мараются один за другим эскизные листы, набивается и рука. После же времени совсем нет, думать уже не получится, только быстро и уверенно накладывать слой за слоем да молиться о дурной погоде, чтобы не быстро сохла замазка на стенах и сводах.

Деревенская панихида – что подбитый селезень, немолодой уже, но и не готовый отправляться в их птичий рай. Такому и грустить всерьез не пристало, и хвастать нечем: ни молодцеватости, ни легкокрылого задора, ни голоса, ни оперенья. Ему бы в теплый сарай да отлежаться, а кухарка уж точит нож, отправляет мальца в сад за яблоками, растапливает печь. Красиво – это когда лебеди поют свою прощальную песню и кидаются грудью об острые скалы. Страшно – это когда ястреб сиротит гнездо горлицы. А тут вроде и слезы, а вроде и мимоходом, с одной стороны крестятся, с другой – считают пуды и поголовье.

Чей-то беспардонный локоть весьма ощутимо ткнул Флоренция в бок: это Скучный Василь – лысый, умный, отрешенный. На лице непроницаемая маска, бледность сродни мертвецкой, тонкие губы сложены укором.

– Знаешь ли, отчего настоятель не пустил отпевать в большой храм? – шепнул он, не затрудняясь приветствием.

Листратов едва заметно покачал головой.

– Не пользовалась барышня соответствующим решпектом. Слухи дурные доходили про нее. А настоятель по долгу своему блюдет вверенную обитель.

– Разве так можно? – удивился художник. – Разве Господь не всем одинаково Отец Небесный и не всех привечает в своем доме?

– Выходит, не всех. Признаться, я бы тоже на его месте не пустил.

Он проследовал вперед, к Алексею, а его слова присели на плечо, потом забрались под камзол и глубже, глубже – туда, где душа. Непростые слова оставил Скучный Василь.

Закончился очередной псалом, и Зизи потихоньку тронула воспитанника за рукав: теперь дозволялось распроститься с духотой и подождать погребения снаружи. Так и сделали. На крыльце их встретил распростертыми объятиями прохладный речной ветерок. По эту сторону ограды кучились простолюдины, лузгали в кулак семечки, переговаривались. Неподатное сословье отсиживалось в экипажах, Донцова тоже двинулась к своей бричке, притормаживая возле знакомых. К воротам в эту минуту как раз подъезжали Самсон Тихоныч Корсаков с Петрушей, барин правил сам. Их конь выглядел только что выпряженным из плуга, открытые дрожки запылились и подмокли, седоки же посчитали достаточным накинуть на плечи плащи и пониже надвинуть рядовые дорожные шляпы. М-да, без уважения отнесся Самсон Тихоныч к похоронам Алевтины Колюги и к собранию уездных кумушек вообще.

Отец с сыном неспешно проследовали к церкви, раскланиваясь со знакомыми. По пути Петруша шепнул Флоренцию, что семейство Семена Севериныча не прибудет ни к отпеванию, ни к погребению. В его голосе сквозил легкий упрек.

– Откуда знаешь? Или они дядю Самсон Тихоныча известили? – Художник снял с Петрушиного плеча прилипшие соломинки, наскоро оглядел, нет ли в его наружности еще чего-нибудь недостойного.

– Нет. Мы сперва к ним завернули. Хотели дождь переждать. Там и узнали.

– Алихана тоже не будет?

– Угу. Уж папенька пенял на то дяде Семену, пенял, а тот ни в какую.

– Нехорошо… Впрочем, он ведь магометанин, ему тут делать нечего…

– А то…

Михайла Афанасьич уже распахивал перед Зизи дверцу, с другой стороны к экипажу спешила Анфиса Гавриловна, спереди плыла по фарватеру упряжи Пелагея Романовна Полунина. Флоренций узрел, что ему не сыщется места, пожал руку Петруше и пошел вбок. Глафира с ее Плясом оживленно и весьма громко обсуждали что-то с двумя сестрами-белошвейками, о чьих занятиях позволяли догадаться обрывки фраз. Брат и сестра Кортневы куда-то запропастились, наверное уселись в карету, а ваятель и не знал, какова она на вид. Он поискал прочих знакомцев, в конце проулка заметил рыхлую фигуру Игната Митрошина, направился к нему, поздоровавшись, спросил:

– Ты давно ли тут стоишь?

– Первым приехал.

– Почто же?

Предмет для беседы все никак не подворачивался, облака сызнова набирались сизости, брови собеседника беспричинно хмурились.

– Просто так. – Игнат повел плечами,