Флоренций и черная жемчужина - Йана Бориз

крайней невозможности. Зеницы долой от прозорливых сплетниц! Зеницы – в них все предательства универсума. Зизи – молодчина! Сей поступок доблестный и примерный. Все случайные эпизоды этого вечера стремились к предмету, как талые воды к речному руслу. Но он ей не помощник, не вышел мастью. Сама взялась, пусть сама и прячет все неловкости. Опростоволосится – пусть себя же казнит.

Слушательницы завороженно молчали, ждали продолжения, а докладчица плотно сомкнула губы, втянула дряблые щеки, вроде сосала леденец. Наконец Анфиса Гавриловна проснулась:

– С этой Алевтиной Васильной, царствие ей, лиха не… Однако ведь, голубушка моя, Антону-то Семенычу сподручнее всего у вас схорониться. Все о том и шушукаются. Мы единственно упредить хотели..

– У нас? И где же у нас? Господин капитан-исправник все именье есть облазил, едва не в ночные горшки нос совал.

– Да всего-то не облазит, коли никто не подскажет. К примеру, ваша старенькая попадья матушка Ефросинья, кажется, наособицу ютится. Я бы, когда нужда, у нее затаилась на подворье. Не так ли, матушка моя? – с подчеркнутой сердечностью подхватила Мария Порфирьевна. – Хоть барышня – прости меня, Господь, что говорю про покойницу неподобные слова, – но ведь все равно беспутная… была. – Она осеклась, придержала последнее слово, как опытный игрок козырную карту.

Художник по-прежнему не поднимал взгляда от листа, и, к его вящему удивлению, нарисованная Мария Порфирьевна быстро обрастала достоверностью, становилась похожей на сидящую напротив. Та же вовсе забыла про позирование, повернулась на своем стуле вполоборота, откинулась на спинку, оперлась пухлой ручкой на подлокотник. После произнесенного ею безвозвратного «была» тишина раскрыла в гостиной непрозрачный свой веер. Его не поколебал ни единый шорох, даже Степанида передумала торопить к столу. Зизи насупилась, всем видом порицая беспардонность старых товарок, Флоренция же напугала их проницательность, он почувствовал прилившее к щекам горячее, вроде кровушку его сначала вылили в чугунок, вскипятили на огне, а потом опять пустили гулять по жилам. Наверняка теперь лицо алеет весенним тюльпаном. Ему возжелалось срочно сбежать.

– Ах, голубушка, небось, чай простывает! – закудахтала Анфиса Гавриловна, приподняла толстые юбки, приготовляясь удирать, но так и не стронулась с места. В ней боролись воспитание и страсть выудить что-то существенное, пожирнее отговорок и клятв. Последнее побеждало и в конце концов выплеснулось наружу: – Однако… как же все-таки прискорбно вышло… А вы, Флоренций Аникеич, голубчик, что думаете?

– А?.. – Ваятель дернул головой будто с дремы. – Прошу простить, разговор сей слишком тягостен. У меня закончились угли, позволите оставить вас да сходить в мастерскую за новыми? Вы же трапезничайте покамест без меня. – Он вскочил и, ни на кого не глядя, ушмыгнул из гостиной, и дальше – из дома. На улице его толкнул в грудь сырой ветер, хотел отнять шляпу, да проиграл бой. Флоренций завернул за угол, там грозно гудела преддождевая река, она капризничала, укрылась лоскутным туманом и отказывалась демонстрировать свои широты дальше полуверсты.

Путь лежал известно куда – в мастерскую. Где еще спрятаться от порочного людского любопытства? Он отодвинул засов, дернул на себя дверное полотнище, шагнул внутрь. Его приятственно обняли полутемень, привычный запах влажной скудели и сосновых опилок.

– Что, как есть тоже улизнули? – донесся из глубины голос Михайлы Афанасьича.

– Вы?.. Как вы здесь?

– Простите великодушно, не имел намерения вторгаться во вверенные вашим заботам пределы, однако рассудил, что здесь окажется сподручнее всего… Одним словом, я имел предположение, что вы не задержитесь с благородными дамами и нашей Зинаидой Евграфовной.

От его многословия закружилась голова, а тревоги лишь усилились. За окном предметно намечалась гроза, уже во всю прыть неслись по лесным верхушкам скороспелые громы, Илья-пророк правил своей колесницей именно в сторону Полынного, и оставалось только порадоваться, что погребение удалось совершить в недолгие часы затишья.

– Еще не единожды прошу простить мою бесцеремонность, – снова зачастил Семушкин, – однако нам следует кое о чем побеседовать. Прежде всего осветите мне положение дел в гостиной: куда клонится беседа? Сильно ли напирают барыни по поводу Антона Семеныча и всего… в той злополучной связи? Каково ей, нашей Зинаиде свет Евграфовне? Предполагаю, что как есть нелегко, и непосильно тужу за неимением способа вспомоществования.

Он замолчал, вопросительно буравя очами Флоренция; тот приступил к пересказу, а закончил пируэтом:

– Признаваться во всем – лучше Антону сразу застрелиться.

– Ах, какая невозможная, удручающе прискорбная ситуация! – резюмировал Михайла Афанасьич. – Мне в высшей степени огорчительно, даже мучительно наблюдать в такой диспозиции добрейшую Зинаиду Евграфовну и всех. Я подразумеваю Семена Севериныча, Александру Семенну, Асю Баторовну…

– Я понял, о ком речь, – перебил его Флоренций.

– Погодите, вы не дослушали. Я ведь только о том, что мы все как есть не можем споспешествовать господину капитан-исправнику вести расследование сего пренеприятнейшего дела. А еще прибудут губернские, тоже примутся выспрашивать. Я слыхал, они уже в Трубеже, вроде присутствовали на отпевании, да мы их не застали ненароком. А застали бы – так и того хуже. Но от злых языков все одно не упредиться.

– Постойте, Михайла Афанасьич, не возьму в толк, к чему вы клоните. – Художник все не мог остыть после сцены в гостиной и страшился думать, каково же сейчас Зизи. Пожалуй, зря он оставил ее один на один с двумя гремучими подругами, те сподобятся сожрать живьем между студнем и блинами.

На карниз упали первые тяжелые капли, еще чуть-чуть, и ливень встанет серой стеной, отрежет Полынное от всего мира. Это означает одно: гостьи не скоро уберутся восвояси. Испытание крепнет, набирает силы вместе с тучами, а Флоренцию с Михайлой Афанасьичем каждая лишняя минута дается скрежетом зубовным.

– Да, вы бесконечно правы, не напрасно Зинаида Евграфовна частенько имеет удовольствие восхвалять ваш неподражаемый ум. Так вот же о чем я толкую и почему заперся здесь, ожидаючи вас. Вам ведь придется непросто, до лютости непросто. Так отчего бы не уехать? Соберетесь и покатите в Москву, там приемы, дома, ярмарки. Проку-то от вас на махусенький мизинчик, правосудие-то российское зубами щелкнет и тот мизинчик откусит. Я же тут притворюсь глух и нем, да по большому счету мне ничего и неизвестно. Так что буду как есть держать оборону до тех пор, пока все не образуется.

– Вы, любезный Михайла Афанасьич, запамятовали, что я под домашним арестом? Да и не поеду я никуда, когда тут такое…

– Да бросьте! Господин Шуляпин души в вас не чает, он поймет, за то ручаюсь.

– Не стоит ручаться за таких господ: у него лицо словно меда объелся, а внутри каверзы одна другой хитрее. Думал, вы уж раскусили его давно.

– Позвольте-позвольте. Раскусил, как есть раскусил и пожевать