Флоренций и черная жемчужина - Йана Бориз

не велел стряпать такие каждую неделю, велел чередовать. Степанида слушалась его, она вообще с некоторых пор задерживала дыхание, стоило господину Семушкину открыть свой плоский рот… Ладно, неважно… Лишь бы Зизи пребывала покойной и веселой, а ее воспитанник мог прокормиться и сухарями. Не раз, кстати, так и приходилось в ученическую бытность. Маэстро Джованни имел привычку набирать школяров числом больше, нежели запасал на них провизии, оттого не каждый божий день растапливался очаг под большим чугунным котлом. По сравнению с той голодной порой днесь царил вопиющий разгул чревоугодия, инда совестно корить Михайлу Афанасьича скупотой.

Теперь же по столовой, да и по всему первому ярусу вольготно плавали самые головокружительные запахи – смелые, яркие, безудержно манящие. Они смешивались с крахмальным душком свежайшей скатерти и легким дымком от самовара. Главное, не обжечься, надкусывая пирожок, да чтобы не выпрыгнула расплавленная начинка на одежу или куда еще.

Погода заявила о своем намерении насупиться, лишь только Ерофей навалил полную телегу шкур и отправился с ними на ярмарку… Открытая повозка, недубленые шкуры – comme ci comme ça…[2] Наверняка протухнут и провоняют, придется выбрасывать добро. И без того лето затопило поля дождями, урожай обещается хиленький, что недоношенное дитя.

Последовавшая за похоронами Алевтины Васильны суббота не обещала визитов, поэтому Флоренций мог позволить себе запереться в мастерской и хорошенько подумать обо всем, к чему волей-неволей сделался причастен. Отсутствие Антона, с одной стороны, радовало, понеже тот чрезмерно отвлекал от правильного течения мыслей, путал их и завязывал узлами. С другой же – накрывала боязнь, что в Заусольском другу пребывать недолго, скоро спойман будет и посажен в каземат. Народ глазаст и, паче того, говорлив. Продадут, как приблудного кутенка из хорошей псарни, – за штоф водки и продадут.

Флоренций снова принялся обдирать упрямый пень. Кора уже слезла, осталось избавиться от волокнистой подкорки и вырубить стамеской несколько сизых пятен – опасный признак начинающейся порчи. Он попробовал сдвинуть корягу, проверяя, так ли уж тяжела. Та ожидаемо оказалась неподъемной, ее только волоком или накатом. Ваятель выбрал второе: уперся обеими руками, натужился, навалился. Пень вразвалочку переступил с одной отпиленной ноги на другую, подвинулся плечом поближе к окну. Это и требовалось: для тонкой обработки в глубине мастерской недоставало света. Подумалось про уличный навес. Жаль, что такого нет во дворе, вернее, есть, но далеко и для иных нужд. Однако сейчас не до того, вовсе не до того.

Подкатив пока не вырубленную «вазу» вплотную к межоконному простенку, Листратов умаялся, вытер рукавом выступивший пот, отряхнул колени от древесной трухи. Теперь приспело бежать вприпрыжку на берег за чистым песком, бежать, дабы опередить уверенно приближающийся ливень. Песок нужен для шлифования: сначала обработать крупным, потом взять помельче и еще помельче – одним словом, не счесть маеты. За минувшие дни он успел переменить свое мнение касательно змеюки. Нет, скульптура его будет сосудом, из которого по пояс высовывается дева. Мавка. Ее он покрасит, а чашу оставит как есть – натуральной, пятнистой, до самой сути лесной. Нынче ночью пришла запоздалая мысль, что можно бы тогда и не обдирать кору, пусть бы так и стояла. Но поздно: он уже оголил. И еще одна заноза засела в голове: предполагаемое изваяние никак не вписывалось в убранство Полынной усадьбы. Гостиная была обставлена в желтых и охристых тонах, на стенах выцветшие сатины с крендельками, обивка стульев полосатой чесучи – бронза чередуется с темной зеленью, а промеж них тонкие коричневые стежки наискось. Между окнами и дверьми с четырех сторон портреты в золоченых рамах – работы незабвенного Аникея Вороватова. Еще буфет ореховый с медными уголками, столики под вышитыми салфетками, на тех тоже желтое: птицы какие-то, цветы – целое хозяйство. Все лощеное, выверенное, чаше из пня там делать нечего. Занавеси же малиновые, под их присмотром хорошо дремать и слушать сказки. Так он в детстве и поступал. От тех теплых расцветок радостно пребывать в этой комнате; а может быть, причиной вовсе не палитра, а нежнейшие воспоминания…

Флоренций вздохнул и поднялся: пора искать недырявое ведро и отправляться на бережок. Что ж лукавить, он загодя предвидел, что в усадьбе не уготовано места его работе. Ну и пусть стоит здесь, в мастерской, веселит его самого, гостей и, даст Бог, заказчиков… Коли те объявятся…

Помещение, что именовалось в Полынном мастерской, представляло собой избавленный от перегородок флигель. Прежде оно взирало наружу семью окнами – по три на каждой фасадной стене и одно на торцевой. Единственная дверь вела в гостиную. По возвращении своего воспитанника Донцова распорядилась перестроить все для его нужд, сиречь для вдохновения. Первым делом потребовался свет, и с севера промеж имеющихся появился новый проем. Один. А для симметрии нужны два. Что за сумбур, когда три вместе, а четвертый поодаль? С юга же так и осталось три; получается, напротив нового проема стояли бочки с водой. Сия несуразица раздражала и заставляла постоянно возвращаться к ней думами. Зато с восточной стены убралось единственное окно, на его место заступила добавочная дверь – наружу, дабы не таскать грязь. Днесь работать стало вполне удобно и просторно, можно творить крупные вещи, а гончарную мелочь обжигать в собственной печи, и достанет пространств, чтобы ваять одну фигуру в глине, а другую в дереве – все замечательно! Вот только беда: никто не спешил заказывать работы безвестному скульптору, непризнанному таланту, ученику маэстро Джованни дель Кьеза ди Бальзонаро – Флоренцию Аникеичу Листратову.

Сзади громко чавкнула дверь и тем заставила вздрогнуть. Он повернулся, ожидая увидеть кого-нибудь из челяди, потому что Зизи имела привычку призывать его к себе, а не тащить к нему, как она говаривала, старые кости. Михайла Афанасьич относился к беседам наедине с Флоренцием с прежней неизбывной настороженностью, оттого не заглядывал без крайней нужды. Правда, сейчас наблюдались как раз-таки крайность и щепетильность в Антоновом вопросе, но все же…

На пороге стоял Алихан в облике восточного принца – тот же пестрый халат, шальвары, расшитая шапочка, только на ногах не мягкие туфли, а высокие юфтевые сапоги. Впрочем, они не портили красавца. Одеяние на этот раз не блестело отутюженным шелком, кое-где оно замялось, подол подмок, хотя путь между Заусольским и Полынным не нырял в речки и чурался болот. Наверное, нежданный посетитель по незнанию забрел в ручей. Вот и сапоги нечисты.

– Прошу простить, я без приглашения. – Гость дерзко сверкнул своими глазами-кинжалами.

– Всегда рад, заходите попросту, как заведено меж приятелями.

– Вы… вы отчего с Антоном… Антону… Что за оговор такой?

– Какой