Флоренций и черная жемчужина - Йана Бориз

успел получше вашего. Вы просто не обо всем догадываться изволите, но то лишь дело молодое, а мне виднее – с дальнозоркостию прожитых лет. Так что вы не беспокойтесь, у него одна докука, как бы…

– Да какая разница! – вскричал Флоренций, потеряв терпение. – С Антоном сотню раз говорено про отъезд, но он решил никуда не деваться. Вы же не полагаете, что я могу его связать, засунуть в дорожный сундук и утащить за тридевять земель? И как там его пристроить?

– Да кто ж говорил про Антона Семеныча? – Михайла Афанасьич явственно огорчился, проплешина на яйцеобразной голове блеснула потом, хотя по мастерской вольготно прогуливалась свежесть. – Я говорю как есть про вас с Зинаидой Евграфовной.

– Да как же Антон? Неужто можно бросить его? Не-ет! Меня уж разобрало, теперь, пока не дознаюсь правды, не отступлюсь. У меня внутри сверчок свербит, кривде попускать не дозволяет.

– Ах, да зачем же бросать? И кого вы бросать собрались? Антон Семеныч, к вашему сведению, отбыл в батюшкино имение. О том прислал ругательного толка записку Семен Севериныч…

– Отбыл?! – возопил исстрадавшийся ваятель. – Вот так натюрморт! К чему же тогда… Зачем же оно…

– Остыньте, инда нынче все сделалось правильно, – попридержал его Семушкин со всей возможной сердечностью. – На сем дело можно считать для нас законченным. Не о ком печься.

Флоренцию стало жарко, особенно на груди, где болталась в своем замшевом мешочке терпеливая Фирро. Она просилась наружу, томилась и больно жгла. За окном в унисон ей распоясалась гроза, хлесткие струи вздули подъездную аллею, на ее спине проступили темные полосы, как кровь на рубахе в час экзекуции. Художник поднял ладонь к вырезу блузы, коснулся пальцами амулета, успокаивая и обещая к ночи лунное купанье.

– К законченным отнести его не можно, – произнес он с тяжким вздохом. – По крайней мере, я так не могу, попросту не умею.

Часть вторая

Глава 9

…А по малым летам его так и называли – Апостольником. Даже и по отрочеству… Обидно… Сам-то он не ведал, что это монашеский плат. Сам-то он желал уподобиться апостолу, а вовсе не апостольнику… После уж подсказали, а до того насмехались и дразнили, выходит. Он же думал, что так кличут из почтения, ну с толикой лишь единой шутливой…

Мальчиком он еще верил – да, точно верил. Разувериться пришлось, когда в ночное прискакал злой дядька главного заводилы Антошки Елизарова и, свирепо вращая зеницами, велел покаяться, кто надоумил сбечь из дому. Их собралось трое или пятеро барчуков, да еще с ними Флорка Листратов, кого от Антошки не отодрать клещами, и девки малолетние – те из простых. Ночное прельстило цыганами, кои прикочевали аж из-за синего моря. Кому ж не охота поякшаться с цыганами? У них статные чернокудрые молодцы в алых шелках песни горланят на всю округу, на гитарах себе подыгрывают, чубами трясут, зубы скалят. А бабы власа распустят, платки цветастые с плеч долой да в пляс босиком по росе. И юбками шальными так трясут, что ажно голова кругом. Но взрослые не велели знаться с сим веселым и певучим народом, говорили, дескать, те воруют недолетков, то ли чтобы зажарить и съесть, то ли по иной какой нужде.

В общем, ослушались они наказов. Да и кто бы не ослушался? Сбегли – и хоть трава не расти. Впрочем, до цыган так и не добрались, были спойманы. Тот самый дядька и споймал, перерезал дорогу на огромном жеребце. Кони у Елизарова уже тогда все заделались вороными, только сам он еще не поседел, тоже вроде чернявился, это потом уж стал будто издевкой над своей породой: вся голова белым-бела, кое-где лишь черные прядки.

Но прозвище пошло не от цыган или коней, а от самошней его правдивости. Когда велел грозный дядька признаваться, кто заводила, все смолчали, а он не смог отчего-то, рука сама собой поднялась уже показать на Антона, еще бы чуток… Прямо в темноте и рука поднялась, а рубашечка беленькая, маменькой ворот расшит, все стежки как стебельки, а между ними василек и бабочки, по две с кажной стороны. Рукавчик беленький той рубашечки затрепетал птахой, будто и не желал показывать, будто в сторону надо, а не в прелестные Антоновы очи, что даже во мгле блистали; как сейчас он помнит, что блистали. Ему бы смолчать, да не можно…

Но тут дядькин конь заржал так яростно, словно ворон каркнул, словно он супротив. И то был знак кротость явить. Дядька его руку сперва не заметил, а Антон заметил, раздул ноздри, прям видимо раздул, хоть и мрак – зеницу коли, а ничего не видать. И сразу похолодало, и выпь далекая зашлась тоскою, и ногам сделалось неспокойно, неустойчиво. Но раз рука уже поднята, то просто так и опущенной не станет, не зря же все на этом свете…

А тут и дядька заметил, сперва не поверил ему – думал, навет. И после же, после взялся свистеть нагайкой по сторонам, стращал. Антон же не спужался, отбрыкнулся от дядьки своего, мол, не командуй тут, чином не задался. Вот какой смелый уже по тем летам был Антон. А дядька рассвирепел:

– Ты всему сброду голова? – орет. – Ответ держи, батьке донесу, шкуру спустит. Вижу, что ты!

О вожделенных цыганах уже не помнилось, девки малые начали скулить, сопли утирают. Единственный не растерялся Флорка Листратов, но он не барчук, его старая барыня с барином растили, баловали хуже всех прочих, и оттого он страху совсем не знал.

– Вы, – говорит, – дяденька, не выдавайте, а за оное мы вам наливочки принесем большую бутыль да пряников и еще всякого.

Сметливый Флорка, тут уж не поспоришь. Но Антон все испортил. Видно, страх перед батюшкой его одолел пуще совести, он заверещал:

– Ничего не я, это он сам и заводила, – и показал на него самого, на невиновного, кто поддался наущению, на самого что ни на есть праведного.

Флорка ему:

– Окстись, за что ты наговариваешь?

А Антошка не унимается, злость его разбирает, что все так быстро и обидно вылилось наружу, будто кувшин с молоком разбился и неведомо, кто его разбил, если бы не следы белые по половицам, по намытым, натруженным половицам, и кувшина больше нет, и молока нет, а следы есть как есть. Ему же раскрылось, что не должно выдавать и что суд Божий во сто крат страшнее, но и милостивее кар людских. И он взял на себя чужую вину, прямо руку протянул и