Флоренций и черная жемчужина - Йана Бориз

ворота флорентийского Дуомо, их благородная бронзовая прохлада, множественные складки правдиво вылепленных одежд, изобилие лиц, рук, кистей, поз, и все как один – совершенство. А сами ворота разве что не длиннее придела этой самой церквушки. Глыба же Дуомо, пожалуй, с половину Полынного. Где он провел счастливейшие годы и куда теперь попал? Что там и что здесь? Зачем его отослали в сокровищницу, а после вернули в хлев?

С такими мыслями скорбеть получалось не в пример легче и даже нимало не тревожило обстоятельство, что он продолжал торчать юродивым у ступеней храма. Но вот закончилась служба, люд жирной черной гусеницей пополз наружу и на погост вслед за домовиной, кою легко несли на плечах шестеро рослых мужиков.

Зизи с Михайлой Афанасьичем не пожелали бросить прощальную горсть землицы в разверстую могилу. Флоренций присоединился к Василю, Кортневым и Глафире с Плясом. Кто-то всхлипывал в густой простолюдной толпе, кто-то бормотал утешительные слова в спину старых теток Алевтины Васильны. Наконец завершилось и погребение. Осталось только разгадать унесенную в могилу тайну.

После сего безрадостного времяпрепровождения Зинаида Евграфовна утащила к себе в именье дражайших подруг – Анфису Гавриловну и Марию Порфирьевну. Первая забрала к себе в экипаж вторую, как положенную долю с охотничьего промысла или выхоженного урожая. Супруга же Марии Порфирьевны, высушенного молчаливого господина с тросточкой, барыни отправили выпить рюмочку-другую в компании его старинных приятелей.

Коляски тронулись гуськом, впереди бричка с Зизи, Семушкиным и Листратовым, позади карета с гостьями. Те высовывались по разные стороны, вроде экипаж вез двух престарелых ворон: истощавшую на деревенском бескормье и разъевшуюся при хозяйских амбарах. Первая тыкала во встречных колючими глазами и подбородком, вторая гладила их близоруким и оттого добреньким взглядом из-под кружев чепца. У первой лоснилась заплатка на локте, вторую делала пышнее нужного новенькая пелерина. Первая едва занимала четвертушку сиденья, вторая – все остальное, ее накрахмаленные юбки вздымались по грудь, ширились в бока черной пеной и наводили на мысль о грелке для самовара, для коей зачем-то избрали готические тона. Одна нещадно жестикулировала в разговоре, тянула фразы, чередовала их многозначительными паузами, вторая отвечала ей быстро и бесперебойно, блестела влажными желтыми зубами, играла бровями. У обеих не закрывался рот. Что ж, кумушкам требовалось посудачить, без того у них не родила рожь и не неслись куры.

По прибытии в Полынное разговоры преумножились Зинаидой Евграфовной, та пропустила всю дорожную часть и требовала немедленной сатисфакции. Ее принялись просвещать с обеих сторон, да так усердно, что Михайла Афанасьич посчитал для себя правильным оставить подруг и пойти переодеться с дороги. Его тщедушному телу пришелся не впору камзол – тот шился на кого-то еще более тонкого, пожалуй на дитя. Флоренций же, напротив, остался слушать во все уши, предлогом он избрал нужду зарисовать Марию Порфирьевну в черном, дескать, платье оттеняло ее бледность, или добавляло росту, или кружева попались необыкновенные – неважно. Он уселся в уголку с планшетом, разложил дорожный пенал – кожаный чехол с кармашками для углей, – взял припрятанную в гостиной бумагу, настроился.

– …Так и порешили, матушка моя, не отдавать за Алевтину их тугодумного Иванушку. И то верно: она б его в бараний рог да подальше в овин. А сама – пиши пропало! – Мария Порфирьевна закатила глазки, но тут же вспомнила про рисовальщика и приосанилась, замерла.

– Никакого несть понимания, – удручилась Зизи. – Кто таков есть Иван, чьих он? Отчего не ее за него отдавать, а наоборот?

– Ах, голубушка, – со смехом пропела Анфиса Гавриловна, – так это ж Мария Порфирьевна для красного словца! Иван, сын Скоробогатов, из курян, да батюшка его прожившись. Тем не менее не согласились они венчать сына с несчастной Колюгой. Свояченица моя с госпожой Скоробогатовой обговорили все наилучшим образом, когда виделись по весне в Москве. Иван – их младшенький, домоседливый, непроворный. Лет уж под тридцать, а все никак не просватают. – Употребив в отношении молодого человека словечко из девичьего приданого, она залилась мелким ехидным смехом. – Матушка решила его женить во что бы то ни стало. Алевтина, покойница, тогда едва заневестилась, тетушки привезли ее по случаю, так и познакомились. Хоть и молода та была, но чересчур показалась проворной, неспокойной… Хоть и нехорошо так о покойнице, а все же смолчать не смею. Вот Скоробогатова отказала ее теткам и Ивана своего приструнить изволила.

– Подождите, любезные барыни, – встрял Флоренций. – Отчего ж отказала, коли пристроить не могла?

Обе гостьи воззрились на него с непониманием и даже легким осуждением.

– Вам, голубчик, того не понять, тут надобен женский ум, – ласково, как несмышленому, но любопытному дитяте, объяснила Анфиса Гавриловна. – Нам же без слов ясно.

– Оно, выходит, давняя история. А посвежее нет ли у вас? – Ваятель так и не проник в таинственный смысл предыдущей реплики, посему буркнул не вполне воспитанно, но гостьи не обиделись, наоборот, воодушевились.

– Имеются, как же без них.

– Я зачну, – попросила Мария Порфирьевна. Ей тяжело давалось сидеть бездвижно, да еще в молчании. – В наши края, батюшка мой, Колюги возвернулись по осени, и сразу же пошла молва о необыкновенной красоте сестрицы, Алевтины-матушки, Царствие ей Небесное! А тут Глафира Полунина засиделась, Анна Кортнева овдовела, Александра Елизарова подоспела. Виринея Янтарева не в счет, у ее батюшка богач, Софья Корсакова под стать. Барышни Сталповские, Августа и Ифигения тоже, они – дочки предводителя. Между тем и другие в наличии. Одним словом, общество не вполне приготовилось распахнуть объятия, хоть и неявно. Явно-то как раз все улыбались да привечали, батюшка мой. Между тем толковали промеж себя, много повызнали. К примеру, у Алевтины случилась помолвка с неким господином из Неметчины, да тот проигрался и сбежал из-под венца. Вернее, это поначалу говорено было, что проигрался, потом уточнили, что просто сбежал. Некрасиво вышло. Впрочем, тот несостоявшийся жених никакой не немец, а беспримесный шляхтич, так что сведения дошли наидостовернейшие и без оговора. Притом осталось неопознанным, от чего именно сбег, но то забылось, будто и не было ничего в таковском роде. И вот Алевтина прибыла в наши края, а за нею следом и слава: не издалека, из Санкт-Петербурга. Там обосновался некто барон Заручинский, вдовый и ох какой немолодой! Буквально старец, дышит на ладан. И узнаем исподволь, что он случайно встретил на германских водах нашу новоявленную соседушку да имел несчастье влюбиться. А она что?.. Ох, прости Господи мои прегрешения, понеже непозволительно так об усопшей! Она же – что бы вы думали?! – потворствовала весьма явственно, так что тому и свидетелей не счесть. Что же не заладилось,